Стукачи

Автор Нетесова Эльмира - Стукачи книгу читать онлайн бесплатно без регистрации
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

— Общественное хозяйство — не частный сектор. За него особый спрос. Потому что на нем вся страна держится. Тебе о том на лекциях говорили не случайно. В своем дворе скотину держат без науки. И огороды у вас — по старинке обрабатываются. А эти двое, вчерашние, образование имели. Потому и спрос с них особый. Как со специалистов. Грамотных. Не имеющих права на ошибку.

— Так картохе иль телку диплом в нюх не всунешь. Коль народился слабым, едино пропадет, — артачился Кешка. И добавил: — Вот деревенские наши, видать, правду брешут, дите родится в семье, а выживает не всякое. Иное помирает. Хоть ты как за ним ходи. И чем больше за ним ходят, тем хилей растет. Иной по снегу босиком смальства бегает и ничего ему не делается. То все от природы. Людям этого не повернуть. Что дано, то будет…

— Неправильно рассуждаешь. Не по-нашему. Мы для того учим людей, тратим на них средства, чтобы они могли встать над природой силой знаний своих. Ведь вот пахали землю на конях. А теперь — на тракторе работаете. Разве можете сказать, что лошадь лучше машины? Что трактор не стоило выводить в поле?

— Нет. Конечно, нет. Где кляче угнаться?

— А ведь трактор специально для колхозов умные головы придумали. Чтоб помог он нам оседлать отсталость. Так и во всем. Вот вас целую зиму лектор учил уму-разуму. Я-то был уверен, что наш Иннокентий самый образованный в селе человек. Оказалось, не все уяснили. Те, вчерашние, не просто вредители, не захотевшие применять в работе полученные знания, они — наши классовые враги. И сочувствующие им достойны такого же к себе отношения, потому что не хотят понимать новых требований, научного подхода к делу, к работе. И живут по старинке. Разве с таким крестьянством мы сможем построить коммунизм?

Кешка молчал. Он вспомнил вчерашний разговор с отцом, запавший в душу.

— Задурили тебе мозги, сынок, на ентих лекциях. Ну, какие с девок враги народа? Чудно даже слушать. Не в их соль. Тут чего-то другое прячется. Решили власти запугать люд наш. Ты посмотри нынче на деревенских. Бабки по избам хоронятся. На завалинках греться разучились. Со страху это. Где песни? Где гармошки и хороводы? Деревня на себя перестала быть похожей. И то не от скудости. Она завсегда о бок жила. А мы едино выживали. Теперь же человек человека бояться научился. Раньше сосед соседа выручал хлебом. Двери на избах замков не знали. Поглянь, что нынче творится, на души замки навешали. Разве от них жить краше стало? Голод нам не внове. Мы его одолевали. Хочь и темными слыли серед прочих. Помни, Кешка, не всякая наука — свет для сердца человечьего. Нынешняя — погибель! И девки эти не последние, кто слезы пролил. Не знай они науки, не живи по ней, может, и не стряслась бы беда. Оттого и тебе сказываю, не суйся в грамоту. Помеха нам от ней. Живи смирно, молча. Может, и минет нас беда. Пройдет стороной…

Кешка во многом согласился с отцом. Но потом, ночью, переубедил сам себя.

— Ну что, Иннокентий? Будем продолжать самообразование? Я вам даже литературу подобрал подходящую. На досуге прочтите. Меньше сомнений будет возникать. И впредь для колхозной молодежи станет привозить нужную литературу книгоноша. Чтоб укрепили знания, полученные зимой. Я был уверен, что вы лучше всех восприняли эти занятия. Да иначе просто не могло быть. На вас уже кое-какие виды имеем, надежды возлагаем. Думаю, не подведете, — положил в Кешкин карман полусотенную.

Полудурок, почуяв последнее, всякие сомненья отбросил прочь.

На него надежды полагают. Значит, он чего-то стоит, если ему верят, на него надеются, даже на поле к нему приезжают. Не от нечего делать, — довольно улыбался Кешка.

— Если что-то нужно будет срочно сообщить нам, знаешь, где искать. Вдруг на месте не окажусь, передашь дежурному записку для меня — Шомахова. Мол, нужны. Я приеду.

Кешка согласно кивнул головой.

— И главное, Иннокентий, отбросьте всякие сомненья.

Наша власть делает все, чтобы крестьяне жили счастливо. Разве вы этого не хотите? Сегодня это новый трактор. А завтра, когда убедимся, что человек достоин доверия, поручим более ответственное. Но для этого нужны знания и непоколебимая уверенность в нашей правоте. Вы меня поняли? Надеюсь, обдумав наш разговор, отбросите последние сомнения. Желаю удач, успехов в посевной, — подал руку Шомахов и вскоре исчез из вида.

Кешка работал всю ночь. Утром, перехватив часа два сна, зашел к председателю попросить для себя прицепщика. Вдвоем всегда проще работать.

Председатель пообещал найти напарника Кешке. Держался приветливо, не прогонял из кабинета. Спросил, как трактор, не подводит ли? Какие заботы есть? И, напомнив о недавнем собрании, сказал:

— Вся страна уже очистилась от врагов. Вырвала их с корнем из своей гущи. А вот деревня — заскорузла в отсталости. Не видит ясного — заботы о ней, о ее будущем…

Кешка поддакнул. Пожаловался, что и он не находит понимания у колхозников.

— Ничего, мы эту грязь вековую, дремучую, наждаком с душ снимать будем. Наш деревенский мужик академиком станет, учиться пойдет. Жить будет по науке… А пока нам с вами терпеть приходится. Первым всегда трудно.

Но ничего, Кеша, работы у нас много. А потому уставать и жаловаться — недосуг. Покажите в работе, на что вы способны! Да так, чтобы не только село, а и весь наш район вами гордился! Докажите, какова она — наша молодежь!

Кешка после таких слов не пошел — полетел к трактору. Весь день без перекуров работал, старался. Норму вдвое перевыполнил. И аккуратно записал в тетрадку, сколько вспахал он в этот день.

Кешку никто не подгонял. Он и так не слезал с трактора. «Ведь пообещали Шомахов и председатель во всем помогать. Надеждой колхоза называли. Такое вряд ли Кто услышит от них, они впустую не говорят», — думал тракторист.

— Кешка! Иди хоть жену молодую согрей! Поди, окоченела одна в постели! Иль мне сходить заменить тебя?

— смеялся бригадир.

— Иди хоть в баню! Глянь, как зарос, чисто лешак! Весь черный, лохматый, дома скоро узнавать перестанут! Глянь на себя! Потом и соляркой так провонялся, что мухи от тебя на лету дохнут, — смеялась нормировщица Настя. И, подсчитав выработку Кешки, поздравляла: — Вот так полудурок! Всех обставил! Почти три нормы сделал! И чего я за тебя не вышла замуж, дура! Глянь, сколько вспахал. Больше бригадира!

Услышав это, Кешка радовался. Еще одна вывела его из полудурков.

Каждый день посевной был новым испытанием для тракториста. Бригадир, увидев Кешкину выработку, посылал его на самые неудобные — болотистые, удаленные — поля.

Едва Кешка начинал противиться, Лопатин изрекал своё обычное:

— Плохие поля? А разве такие бывают у сознательных? Нет плохой земли, есть лишь хреновые трактористы! А ты всю зиму на лекциях жопу морил. Теперь докажи, что не зря твоя задница мучилась и башка пухла!

Кешка злился. Понимал, что бригадира ему все же придется обломать, надо только выждать время.

Он молча пахал там, куда никто другой не смог заехать и без плуга. Он работал сутками, неделями напролет. Знал, стать начальником, добиться в жизни хоть чего-нибудь он сможет лишь через день сегодняшний, через собственные муки и усталость.

Он пахал, когда даже солнце начинало дробиться в глазах на радужные брызги. Он не глушил машину, когда глухая ночь прятала от глаз поля.

Он научился спать в тракторе. И за час-другой набираться сил на весь следующий день.

Бывало, по два-три дня не был дома. Зато сводки о выработке говорили громче слов. И пусть обходят его стороной колхозники, вскоре вынуждены будут признать Кешку первым, лучшим из лучших. Иначе для чего он терпит столько всяких лишений.

Полудурок давно потерял счет времени. Забывал дни недели. Может, потому удивился, когда, давая ему задание, Лопатин вдруг объявил:

— Это последнее поле. Вспашешь и отдыхай. Целую неделю. За все выходные, переработки и праздники. Разом дух переведешь. Уж и отоспишься ты. Думаю, за пару дней осилишь этот клин.

Кешка безразлично согласился и, не оттягивая время, поехал на поле, где, как он уже знал, посеет колхоз травы под летний выпас.

Полудурок взялся за пахоту, не отдыхая. И хотя чувствовал, как слипались глаза, слабели непослушные руки, заставлял себя собраться. Но усталость оказалась сильнее. И, заглушив трактор, свалился человек на кромку поля, в сухую траву, сквозь какую настырно лезли молодые, зеленые ростки.

«Вот и тут молодь старье раздвигает. Своих прав на жизнь требует. Новых, нонешних. Оно, может, и ударят еще заморозки по зеленым головам, побьет стужей много ростков. Но еще больше — выживет. Тех, кто сильнее…», роняет Кешка голову на траву, сваленный нечеловеческой усталостью.

Словно споткнулся, застрял трактор в борозде. Высоко высоко в небе, купаясь в бездонной голубизне, поет спою песню жаворонок. По черным бороздам, внимательно оглядывая комья земли, грачи скачут.

Весна пришла… Ожила, очистилась от льда и снега реки за полем. Вода в ней — голубизной с небом меряется. Кто чище, звонче и прохладней?

Из-под малинового куста подснежники головенки выставили. Радуются весне, теплу. И только Кешка спит. Ему весна не в радость. Много забот принесла, отняла все силы, взамен усталость оставила.

Спит человек… Будто в яму — в сон провалился. Из какой самому ни за что не выбраться. А надо. Ведь вот руки, лицо вымыл. Поесть собрался перед дорогой. Посевная закончилась. Можно домой вернуться. На отдых. И спать всю неделю, не вставая.

Но что это? Кто окликает его таким знакомым голосом? Глянул вверх на берег и стыдно, страшно стало. Виктор Ананьев его зовет. Весь в белом. Костюм белей облака. И сам — без единого пятнышка, словно никогда на тракторе не работал. Смотрит на Кешку, улыбается, рукой ему машет, приветливо так. Вроде никакой обиды на полудурка не держит. И говорит:

— Иди ближе, чего ты там стал? Иль не признал меня? Думал — пропал я вовсе? Видишь, ошибся! Вернулся я, Кешка. Насовсем! К себе в село, в дом. Трудно мне без своих было. Даже тебя, полудурка, вспоминал. И простил подлость твою. Дурак ты! Оттого много бед на тебя свалится. Радостей не увидишь за подлость свою. А и не помрешь, покуда не оплатишь всякое горе, какое утворил людям. На беду себе выживать будешь, на горе сельчанам… Но ить скорая смерть лишь в награду дается, за муки в жизни. Тебе этого не увидеть. Смерть не раз позовешь. По и она тебе не друг. Не скоро сжалится. Нахлебаешься горького через край. А все за грех твой, какой не простится. И ненавидеть тебя станут, и проклинать громко. Самого и семя… Потому, солнце не обогреет, ночи сна не подарят. В страхе и мерзости жить станешь. Хуже бродячей собаки — слезами, как костью, давиться. А все потому, что невинные слезы из-за тебя пролиты. И кровь…

— Прости меня, — испугался Кешка услышанного.

— Я простил тебя, но Бог не прощает!

— Бога нет! Нет! — закричал Кешка.

Ананьев рассмеялся громко, так что земля дрогнула. И крикнул:

— Есть Господь! Над всеми! И ты еще не раз в том убедишься.

— Но ты жив! Почему о крови говоришь? — удивился Кешка.

— Жив! Душа жива! Ее убить не могут. А кровь — на тебе. Ты — виноват…

— Прости меня! — понял Кешка все разом.

— Живи. Как я сказал тебе. И помни — за все ответишь еще при жизни.

Кешка проснулся. Лоб в поту. А тело от холода судорогой сводит. Огляделся вокруг. Белое, прозрачное облако поднялось с черной борозды и, поплыв вверх, растаяло в небе.

Нет, оно не привиделось, не показалось, не померещилось. Хотя сколько раз клочья тумана висели над полями. Он не боялся, вел трактор сквозь них. А тут… На небе ни облака. А это — откуда взялось?

«Да примерещилось от усталости. С чего ж еще? Откуда здесь взяться Ананьеву? О нем уже и в деревне молчат. Чертовщина какая-то, надо домой, выспаться…»

Кешка закончил вспашку поля. И, развернув трактор, спешно повел его в колхоз.

Он никому ничего не рассказал о своем сне. Но никак не мог забыть его.

Кешка вздрагивал, проходя мимо дома Ананьева, где все еще ждали Виктора. Надеялись, что минет беда и вернется хозяин в свой дом. Знакомо скрипнет под ногами крыльцо, узнав человека. Но нет… Он никогда не придет. Он не вернется больше. Не скажет привычное:

— А вот и я!

Светлым облаком, седой печалью останется в памяти.

И даже могилу его никогда не увидит семья.

Она останется неизвестной, как и день, и причина смерти.

Кешка получил свою премию из рук председателя колхоза под удивленное молчание собравшихся. Да и было чему изумиться. Полудурку отвалили втрое больше, чем бригадиру. Такого еще не случалось никогда.

Кешка расценил это молчание по-своему:

«Завидуют. Не иначе! Вот рты раззявили. Дурьи дети!

Небось теперь дойдет до вас, как я умею работать! Не то все Ананьева слушали! У него из дураков никто не вылез. А сам — умник, где теперь?»

— Поздравляем передового тракториста колхоза! — встал председатель и захлопал в ладоши. Зал нещедро поддержал его.

Полудурок криво усмехнулся. Он и не ожидал иного. Не сразу поймут селяне, почему так резко изменился человек.

А на следующий день Кешке предложили вступить в партию. Полудурок тут же написал заявление. И в конце поклялся быть верным сыном своего Отечества.

Кешка, казалось, и пальцем не шевелил. А жизнь его пошла, побежала вприскочку. Его без предварительных обещаний и разговоров назначили среди лета заведующим мехпарка. А ближе к осени, когда Кешка не успел освоиться с должностью, его назначили механиком колхоза.

Полудурок целый день не верил в услышанное. Ведь образования нет. Опыта не хватает. Да и трактористы не признают, не будут слушаться. Смеяться начнут над ним. Но председатель успокоил, поделившись на ухо:

— Я-то, Кеш, тоже звезд с неба не хватал. И образования не имею. Не институт, среднюю школу едва закончил, но практика с годами все заменила. Дала больше десятка институтов. Я ведь тоже начинал с трактористов. А потом заметили мое старание, выдвигать стали. Вот и работаю. Справляюсь не хуже других. И ты не робей. Помни, твое преимущество в том, что ты из крестьянской среды. Вырос в ней. Теперь, главное, научиться работать с подчиненными. Не заискивай перед ними, не давай потачку ни в чем. Старайся меньше говорить и заставь считаться с собой, уважать. Не позволяй спорить. И ни в коем случае ни с кем не выпивай. Не заводи друзей средь колхозников, чтоб не было кляуз. Будь со всеми одинаков. Не делись личным. Чтоб не стало оно предметом обсуждения всего колхоза! И еще — научись требовать. Но так, чтобы твое указание выполнялось без повторения.

Кешка слушал внимательно. Каждое слово впитывал, запоминал накрепко.

Свой трактор он сдал Лопатину. Недавний Кешкин бригадир придирчиво принимал машину. Каждый ключ, отвертку проверил. И, качая головой, сказал:

— Знатно ухайдокал технику. Не берег. Без души к ней относился…

Полудурок промолчал, глянув искоса на Лопатина. Кешка счел ниже своего достоинства отвечать ему.

В костюме, при галстуке, в полуботинках, с ярко-красной папкой под мышкой, он походил на манекен, украденный из витрины. Сбылась мечта, давняя, затаенная. Кешка стал начальником. Он срочно менял походку, голос, манеры. Не ходил вразвалку, не сутулился. Не орал на визге. Говорил медленно, лениво. Не сморкался в кулак, заимел носовые платки. Не ковырялся в носу. Перестал скрести пятерней в затылке. Не плюхался на стул без оглядки. Чихал и кашлял в платок, отвернувшись. Умывался, брился и причесывался каждый день.

К нему и дома стали относиться иначе. Уже не звенело поутру прежнее Валькино:

— Да вставай же ты, черт чумазый! Умой харю. Не то из ушей уже лопухи расти начнут! Зубы почисти, гад вонючий. От тебя уже в избе дышать нечем.

Теперь каждое утро его ждало ведро теплой воды, туалетное душистое мыло, кипенно-белое полотенце.

В доме ждали появления ребенка. Он должен был родиться в начале ноября. Кешка уже придумал имя сыну. Мечтал, как станет его воспитывать. Конечно, выучит. Чтоб грамотным был. И не только школу, институт, академию закончит. Чтобы Кешка гордился им так, как нынче самим семья гордится.