Месть памяти. Почему Путин победил «декабристов Болотной»?

Автор: Ефроимович Эрлих, СергейЖанр: Прочая старинная литература  Старинная литература  Год неизвестен
Скачать бесплатно книгу Ефроимович Эрлих, Сергей - Месть памяти. Почему Путин победил «декабристов Болотной»? в формате fb2, epub, html, txt или читать онлайн
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Эрлих С.Е.

Месть памяти. Почему Путин победил «декабристов Болотной»?

Аннотация: Напрасно надеяться, что при нынешних манипуляциях с исторической памятью удастся сохранить стандарты научных исследований хотя бы в научных малотиражках. Репрессивное давление исторического мифа на историческую науку возможно даже без прямого администрирования. Но с учетом российских традиций можно быть уверенным, что после того, как идея всемирного заговора зарубежных разведок окончательно овладеет чиновными массами, административный ресурс также будет задействован в «противодействии попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Башня из слоновой кости не устоит перед взрывчаткой конспирологического мифа.

Молчание исторических ягнят

Грандиозные московские митинги декабря 2011 года поражают внезапным пробуждением наших соотечественников от многолетней политической спячки. Общественный подъем осмысливается по горячим следам с точек зрения политологии, социологии, культурологии. В этом гуманитарном оркестре партия истории почти не слышна. Хотя хроника текущих событий представляет обширное поле для ее осмысления методами нашей науки. Речь идет о чрезвычайно важной сфере, именуемой «местами памяти» или «исторической памятью» нации.

Феномен исторической памяти активно «задействуется», как участниками, так и наблюдателями декабрьского восстания креативных масс. Людей, посмевших выйти на московские площади, едва ли не единогласно именуют новыми декабристами. Сравнение наших современников с герценовскими рыцарями, кованными из чистой стали, является общим местом публицистики.

Апофеозом подобных воистину пушкинских «странных сближений» (так «наше все» выразился по поводу поэмы «Граф Нулин», написанной в судьбоносные дни 13–14 декабря 1825 года в сельце Михайловском) можно считать программу телеканала «Россия» из цикла «Исторический процесс» от 21 марта 2012 года. Анонс телевизионной дискуссии на тему «Политические заключенные: от декабристов Сенатской площади до декабристов Болотной» сообщает: «В декабре 2011 года на улицы вышли сотни тысяч людей возмущенных фальсификациями на парламентских выборах и недовольных действующей властью. <…> Они заявили, что в России установлено самодержавие и назвали себя декабристами. Так имеют ли право называться декабристами люди стоящие на оппозиционных трибунах и можно ли сравнивать события, произошедшие в начале 19 и 21 веков, и какие уроки декабристы 19 века преподали декабристам века 21?»[1]

Феномен «декабристов Болотной» ставит перед исторической корпорацией весьма актуальные с точки зрения общественной функции нашей науки вопросы. Почему осмысление современных политических событий рождает у их участников и свидетелей отсылки к прошлому? Является ли «архаизирование» текущего момента избыточным украшением политической речи или в этом феномене отражается одна из сущностных черт политического мышления? Каким образом историческая память влияет на массовые политические действия? Каков механизм трансформации истории в орудие политики, конкурирующих общественных сил?

Надо признать, что отечественная наука пока не в состоянии ответить на эти и другие вопросы, связанные с работой исторической памяти. Причина такой «безответственности» проста: современные российские историки не проявляют заметного интереса к историческим воззрениям своих сограждан.

Чем объяснить равнодушие профессионалов к тому, как наше слово отзывается в народном сознании?

Причины подобной «герметичности» многие усматривают в наследии проклятого советского прошлого. Единственным способом позднесоветского гуманитария жить не по идеологической лжи коммунистического режима был уход в неактуальные для власти темы исследования, использование сухого «языка фактов», культивирование «научной» терминологии, затемняющей смысл высказывания для непосвященных. Для большинства ученых идеология профессионализма была пределом оппозиционности коммунистическому режиму. Искренняя вера в позитивистски понимаемую «чистую» науку, которую необходимо охранять от идеологических интервенций из враждебного научному сообществу окружения, явилась продуктом молчаливого «общественного договора» советских «воинов» и научных «колдунов»: власть сквозь пальцы смотрит на духовные поиски в незначимых для себя сферах «мелкотемья», ученые не участвуют в политическом движении диссидентов. Идеология профессионализма была тем клапаном, через который режим спускал пар духовного напряжения.

Вынужденное отчуждение честных историков от общества в брежневское время дополнилось отчуждением общества от всей исторической корпорации в процессе перестроечного стирания белых пятен истории. Переворот в коллективных представлениях был тогда осуществлен главным образом усилиями журналистов, писателей, философов, экономистов, социологов. Когда, наконец, стало возможным говорить, выяснилось, что историкам нечего сказать по ключевым вопросам советского прошлого. В этом нет ничего удивительного. В отличие от легковесных журналистов, ученым требуются годы кропотливого исследования архивов для того, чтобы свое обоснованное суждение иметь по той или иной проблеме истории. Молчание большинства историков-«профессионалов» в те судьбоносные годы было воспринято общественностью, как знак согласия с беспринципными «историками КПСС» и специалистами по «научному коммунизму».

Возникшее тогда недоверие к академической науке до сих пор компенсируется массовым интересом к «альтернативной» исторической концепции Л.Н. Гумилева и параисторическим построениям академика-математика А.Т. Фоменко. Было бы преувеличением сказать, что историки усиленно противостоят внедрению этих и других вульгарных версий прошедшего в общественное сознание. Критика откровенно антинаучных взглядов, если и ведется, то почти исключительно в специальных изданиях, недоступных широкой публике.

С другой стороны, мало кто из историков «ходит в народ» для пропаганды своих архивных открытий. Более того, «народники», которые активно сотрудничают со СМИ и популярными издательствами, рассматриваются в научной среде едва ли не изменниками делу «чистой» науки. Люди, искалеченные советской властью, считают уродом любого коллегу, который не желает щебетать на их эзоповом птичьем языке. Свой увечный «эзотеризм» они прививают новым поколениям историков в качестве единственно возможного стандарта научной деятельности.

Без большого преувеличения можно полагать, что отечественная историческая корпорация замкнута на себя. Занимаясь преимущественно самовоспроизводством среды, она, с общественной точки зрения, работает на холостом ходу. Историки теряются от «детского» вопроса, для чего необходима их наука? В отличие от представителей естественнонаучного цикла и большинства гуманитариев они не могут вразумительно на него ответить. Отсутствие проработанного ответа позволяет предположить, что историческая корпорация не рассматривает свое ремесло в качестве общественно необходимого занятия.

Историки ощущают себя избранными и, судя по крошечным тиражам большинства научных изданий, обращаются почти исключительно к себе подобным. Ученые, исповедующие «аристократическую» идеологию профессионализма, в большинстве своем презирают неразборчивых в потреблении исторических концепций представителей «демоса». Утрата просветительского пафоса, свойственного русской интеллигенции, — тревожный признак преобладания среди представителей исторической корпорации инфантильных черт социального эгоизма и иждивенчества. Современный русский историк живет идеалом частного лица, прекрасно сочетающимся с идейным конформизмом.

Маргинализация профессии историка в современном российском обществе не может не беспокоить. Для ее преодоления ученым необходимо на деле доказать свою общественную необходимость. Лучшим доказательством этого небесспорного для большинства наших современников факта может стать эффективное, с точки зрения общественных интересов, воздействие на общепринятые представления о прошлом, именуемые исторической памятью. Отечественная историография нуждается в усвоении опыта своих европейских коллег, для которых «изучение прошлого сегодня трансформируется в изучение того, как оно функционирует в настоящем» (Н.Е. Копосов)[2].

Читать книгуСкачать книгу