Мой добрый папа

Серия: Школьная библиотека [0]
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

22. Двойка

Двойку я всё-таки получил. Хотя я вовсю старался. Почти всё у Мишки списал.

Двойки я получал и раньше. Но то было раньше, а то теперь. От папы давно нет писем. С того дня, как он уехал. Я всё боялся: вот придёт письмо, папа спросит в письме, как там Петя, как учится, - что я отвечу?

Нужно было исправлять двойку. Ждать я больше не мог.

Я решил объяснить всё Пал Палычу.

- Мда… - сказал он.
- Семь ошибок в одном изложении. Но выход есть. Вот возьми эту книжку. Вот этот рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок или два. Но не больше. Закроешь книжку и будешь писать. Только, чур, - не заглядывать. Понял?

- А кто будет смотреть, заглядываю я или не заглядываю?
- сказал я.

- Никто не будет смотреть. Не такой ты уж маленький. Взрослый парень. Чего за тобой смотреть!

- Как же так?
- удивился я.
- Я ведь буду смотреть.

- Не думаю, - сказал он.

- Почему же?

- Потому что на честность. Такой уговор. Как же можно смотреть! Тогда будет нечестно.

- Вот это да!
- удивился я.

- Я тебе верю, - сказал Пал Палыч.
- Я доверяю тебе - вот и всё!

- Так-то так, - сказал я, - но кто будет знать?

- Можно считать, - сказал Пал Палыч, - что разговор у нас закончен.

- Конечно, конечно, - сказал я, - конечно…

Я, наверно, был очень растерян. Такого ещё я не видел. Это прямо-таки удивительно!

Я прочёл рассказ только два раза. Больше я не открывал книжку. Хотя мне очень хотелось. Я писал с трудом. Так хотелось мне заглянуть в рассказ! Даже в классе писать было легче. Там можно было спросить у Пал Палыча. Можно было списать у соседа. А здесь всё было на честность.

Я всё написал, как запомнил. Пал Палыч прочёл и сказал:

- Человек ты, я вижу, честный. Так и пиши отцу.

- А как же двойка?

- Это не самое главное. Можешь считать, что исправил.

- А откуда вы знаете, - спросил я, - честный я или не честный?

- Сразу видно, - сказал Пал Палыч, - по изложению видно.

23. Два письма

Смотрю я на наш почтовый ящик и вижу: там что-то белеет. Что-то есть в нашем ящике, что-то лежит там…

- Мама! Мама!
- кричу.
- Что-то в ящике есть!

Я ведь могу посмотреть, что там есть, а сам на месте стою и кричу:

- Мама! Там что-то есть!

И вот мама подходит к ящику, вынимает оттуда одно письмо и второе письмо - целых два письма! Она прижимает к груди эти письма и говорит:

- Боже мой… Боже мой… - И идёт быстро в комнату.

Я говорю:

- Это всё от папы?

А мама говорит:

- От папы, да… одно письмо от папы… Боже мой…

У мамы вовсю дрожат руки, она с трудом рвёт конверт и читает.

- Ты читай вслух, читай вслух, - прошу я.

И мама читает вслух. Мамин голос совсем не похож на мамин, какой-то глухой и тихий, будто издалека слышу я мамин голос: …Чертовщина у нас тут получилась. Очень скоро мы попали в окружение, ушли в лес и болтались там по лесам и болотам довольно долго, а потом прорвались и соединились с нашими войсками. Сейчас я жив и здоров. Здесь меня орденом наградили - Красного Знамени. Теперь вы понимаете, почему от меня не было писем - по этой простой причине…

Дальше папа спрашивал, как мы живём, как наше здоровье, что он о нас очень соскучился, очень хотел бы увидеть нас, но война - ничего не поделаешь!

Потом мама читает второе письмо. Это письмо от знакомой старушки. Она пишет без запятых и без точек: она не училась в школе, и маме трудно читать.

Здравствуйте дорогие моему сердцу Валентина Николаевна и ребятки уведомляю вас что жива и здорова того и вам желаю дорогие мои с того дня как вы у нас гостили тем летом новости дюже вредные то есть немцы нас захватили и всё у нас отбирать стали а дядю Гришу немцы повесили и вот всё у нас немцы поотбирали а один дюже злющий у нас в нашей хате поселился и револьвером мне всё грозит что я вроде припрятала кур и яйца а я ничего припрятать-то не успела так вот мои милые спешу вам сообщить какое у нас тут горе самое настоящее на наши головушки свалилось а в следующих строках своего обстоятельного письма сообщаю новость а ту именно что Володя отец ваш и муж твой Валентина Николаевна как снег на голову вдруг объявился а с ним наши солдатики дюже все похудавшие и не скрываю я от вас от родных что и Володя был похудавший и уставший а погода была у нас скверная ветры сильные и дожди со снегом пополам а Володя-то с солдатиками моего жильца лютого враз застрелили и тут такая пальба пошла страшнейшая и немцев всех они тут перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш и говорит ну Марья Петровна живи спокойно а я говорю как же вы-то здесь очутились касатики когда наши-то все далеко отсюда а он говорит такие бабуся обстоятельства сложились не горюй бабуся вернутся все обязательно никуда не денутся а после они ушли в лес обещали вернуться ты не горюй говорят бабуся а как же тут не горевать дорогая моему сердцу Валентина Николаевна когда горе-то вон какое на нас свалилось и дай-то им Бог к своим дойти так вот и пишу я вам а вы на меня не серчайте что может не так пишу а ежели Володя тут ещё объявится то я вам ещё напишу а других новостей пока нету только Васютки племянник Николай капсюль всё ковырял и ему палец-то и оторвало а так наши пока что все живы и тебе Валентина Николаевна и детишкам твоим приветы шлют остаюся жива и здорова бабушка Мария Петровна и что плохо написано не гневайтесь разбирайте уж как-нибудь.

Мама всё читала и читала письма по нескольку раз и всё плакала, а я сел писать ответ папе.

"Дорогой папа!
- писал я.
- С отметками у меня хорошо. Меня даже хвалили за честность, и вот как это произошло…" И я написал всё, как было с отметкой и с изложением

24. До свидания, дядя Али

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели на верхней ступеньке, а я стоял рядом.

- Мой папа, - говорил я, - убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы вон на той красной крыше…

- Он убил Гитлера?
- спросил Расим.

- Гитлер сидит во дворце, - сказал я, - как там его убьёшь?

- Значит, не самого главного, - сказал Расим.

- Как же не самого, - говорю, - когда самого, только не Гитлера, вот и всё…

- А дальше что было?
- спросил Расим.

- Потом папа берёт автомат и ка-ак пошёл чесать - тра-та-та!
- по другим фашистам. Он на месте стоял и вокруг крутился и - тра-та-та!
- вкруговую…

- И в него не попали?
- спросил Расим.

- Как бы не так!
- говорю.

- Как же так, - сказал Расим, - раз он не нагибался! На фронте все нагибаются. Я в кино видел.

- Слушай дальше, - сказал я.
- Сначала он не нагибался. Он так специально делал. Чтоб всех фашистов запутать. Вот они все и запутались. Все нагибаются, а он нет. Тут можно любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а я был очень доволен, как будто я, а не папа, палю в фашистов, вот здесь, прямо на этой лестнице. Мне даже стало жарко.
-…так вот он не нагибался сначала, а после стал нагибаться, он видит: в него кто-то целится, прямо из пулемёта, он сразу - раз!
- и нагнулся. И все пули мимо. Потом видит: в него из винтовки целятся, он снова - раз!
- и нагнулся. Он-то знает, когда нагибаться! А когда не нагибаться. Потом он давай вовсю из автомата - как из поливальной машины - жжжжих! А немцы-то, немцы один за другим так и валятся, так и валятся, целые горы… Потом в папу гранату кинули - он ка-ак отпрыгнет в сторону… - Тут я хотел показать, как отпрыгнул мой папа в сторону, но забыл, что стою на ступеньке, и полетел вниз по лестнице…

А дядя Али поднимался.

- Что ты, Петя, - сказал он, - куда летишь?
- Он схватил меня за рубашку. Поставил на ноги и сказал: - Поздравь, Петя, еду и я на войну, на подмогу Володе…

Я растерялся и говорю:

- До свидания, дядя Али…

25. На крыше

Когда дядя Али уезжал, он сказал маме: "Встречу Володю, привет передам. Ещё что передать?" Мама стала столько передавать, что дядя Али сказал: "Хватит, зачем столько передавать?" А мама сказала: "Нет, передай, пожалуйста, всё передай". Тогда дядя Али сказал: "А как же, обязательно передам".

Я просил передать папе, что, когда вырасту, тоже приеду на фронт, на подмогу, а дядя Али сказал: "Ну, дорогой, тогда война кончится". Я говорю: "А может, не кончится?" Он говорит: "Дорогой, зачем я тогда еду?" - "Ну и что же, - говорю, - что вы туда едете, вы же один ничего не значите".
- "Как это так, ничего не значу? Один не значу, а вместе с Володей значу".

Мы проводили дядю Али. Все на фронт уезжают, один за другим. Только я остаюсь, да старик Ливерпуль, да ещё мама, Боба, Фатьма ханум…

Все на фронт уезжают. Старик Ливерпуль говорит:

- Я теперь не пью. Не могу пить, и всё. Я пью, когда у меня прекрасное настроение. А сейчас у меня может быть прекрасное настроение? Как бы не так! Нету у меня такого настроения!

- Это хорошо, - говорю, - что вы не пьёте. Моя мама очень довольна.

- А-а-а… - говорит Ливерпуль, - при чём тут твоя мама… что ты тут понимаешь…

Старик Ливерпуль идёт на крышу. Он там сегодня дежурит. Теперь все дежурят на крышах. Там на крыше ящики с песком и бочки с водой, и лопаты и большущие клещи, чтобы хватать этими клещами зажигательные бомбы, и топить в бочке с водой. Правда, бомбы пока что не падали, но упадут же когда-нибудь! Для чего же тогда клещи? Вчера Лия Петровна сказала: "Я не могу дежурить: у меня появляется слабость…" Тогда Ливерпуль говорит: "Давайте я буду за вас дежурить". Позавчера тётя Майя сказала: "У меня голова кружится…" Ливерпуль говорит: "Давайте я буду за вас дежурить".

Я бы тоже за всех дежурил. Но мне не разрешают. Детям нельзя на крышу. Мы с Бобой должны сидеть дома, а если тревога - скорей одеваться, бежать в подвал, то есть в бомбоубежище. Кто захочет сидеть в подвале, когда есть в нашем доме крыша?

Мама моя у Фатьмы ханум. Они там сейчас беседуют. А я бегу на крышу. Там на крыше старик Ливерпуль. Он будет гнать меня, я это знаю, но я не очень-то слушаюсь.

Вон он стоит, освещённый луной. Звёзд на небе полно. И прожекторов полно. Небо словно живое - колышется. Где-то гудит самолёт. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх, в небо. Вот он надевает очки. Опять смотрит на небо. Блестит при луне его лысина. Бородка крючком ещё больше загнулась. Я крадусь сзади к нему. Но он слышит мои шаги. Обернувшись, старик Ливерпуль говорит:

- Ну-ка, Петя, домой!

- Вам можно, - говорю, - а мне нельзя?

- Я суровый человек, - говорит Ливерпуль.

- Поймайте меня, - говорю, - если можете.

- И не подумаю, - говорит он.

- Как хотите, - говорю.

- Отца нет, - говорит Ливерпуль, - распустился…

- Вы, - говорю, - напрасно меня гоните, потому что мне здесь больше нравится, чем в душном бомбоубежище. Что там сидеть, не пойму! Немцы, что ли, на нас наступают?

- А ты думал, нет?
- говорит Ливерпуль.
- Наступают.

- Что-то не видно. Где же они наступают?

- Не дай Бог, чтобы ты их увидел.

- Кто их пустит сюда? Никто не пустит. Вот и дядя Али поехал. Они с папой дадут им жизни!

- Дай Бог, чтобы Володя вернулся, дай Бог… Тяжело там сейчас, тяжело…

- Почему это он не вернётся?

- Нет, он вернётся, он безусловно вернётся…

- А кошкам зимой не холодно?
- спрашиваю я.

- Нет, сынок, не холодно, - говорит Ливерпуль.

- А почему?

- Потому что их шкура греет.

- А у людей, - говорю, - шкуры нет, только кожа…

- Вот ещё, - говорит Ливерпуль, - зачем людям шкура?

- Как зачем, - говорю, - очень странный вопрос! Если б я имел кошкину шкуру - не шутки ведь!

- Отстань от меня!
- говорит Ливерпуль.
- Ты что пристал ко мне с этой шкурой? Какое мне дело до кошек!

Я говорю:

- Это верно, зачем людям шкура…

- Отвяжись от меня! Убирайся домой!

Я подождал, пока он успокоится. Он успокоился и говорит:

- Ты ведь знаешь, сынок, у меня болит сердце… иди-ка ты спать, смотри, как зеваешь!

Мне совсем не хотелось спать. Мало ли что я зеваю!

- Зачем люди воюют?
- говорю я.

- Война - это несчастье всем людям. Начать войну… Разве в этом есть здравый смысл? Нет, сынок, в этом нет здравого смысла… А между тем люди - самые развитые существа на земле…

- И я самый развитый?

- И ты, только ты ещё мал.

- И дядя Гоша развитый?

- Наверно, и он, а как же.

Я хотел ещё что-то спросить, как вдруг слышу голос Бобы. Мой брат Боба открыл люк на крышу, но влезть на крышу не может.

- Уйди отсюда!
- кричу я.

- Мне интересно! Мне интересно!
- кричит Боба.

Я с трудом тащу Бобу домой. Он, как всегда, упирается.

- И я тоже, - кричит он, - хочу тушить бомбы!

Мама ещё у Фатьмы ханум. На крышу мне всё равно не уйти: Боба следом увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.

Я вижу во сне старика Ливерпуля. …Он стоит на крыше. А вокруг страшилища. Они хотят съесть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа на земле.

Старик Ливерпуль берёт клещи.

- Я суровый человек!
- говорит Ливерпуль.

А страшилища всё наступают.

- Убирайтесь домой!
- говорит Ливерпуль.

Он кидается с клещами на страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут к Ливерпулю. Куда ни глянь - всюду страшилища.

Я бегу на подмогу. Хватаю ящик с песком. И кидаю в глаза страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь мы их победим. Вперёд! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ - раз-два!
- и прямо в бочку с водой! Я ему помогаю лопатой.

- Вот так!
- кричу я.
- Вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ в бочку с водой!..