Деревенская прелестница

Автор: Лейкин Николай АлександровичЖанр: Русская классическая проза  Проза  Год неизвестен
Читать онлайн книгу Лейкин Николай Александрович - Деревенская прелестница бесплатно без регистрации
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

I

Было восемь часовъ вечера. Рабочій день кончился. Колокольчикъ на кирпичномъ завод купца Замотаева, расположенномъ, какъ и вс кирпичные заводы, при рк, прозвонилъ къ ужину. Рабочіе начали выходить на беретъ — грязные, босые. Нкоторые не имли даже опоясокъ на линючихъ ситцевыхъ рубахахъ. Нкоторые были безъ картузовъ, съ головами, обвязанными тряпицами. Вс спускались къ рк на плотъ мыться, но рдко кто былъ съ полотенцемъ или мыломъ. Большинство, поплескавъ на лицо воды и вымывъ руки, обтиралось грязными рукавами рубахи. Иные даже вовсе не обтирались, а просто отряхали руки отъ воды, лицо-же оставляли сохнуть. Ни разговоровъ, ни шутокъ не было. Вс были уставши посл рабочаго дня и было не до разговоровъ. Помывшись, кое-кто изъ запасливыхъ расчесывалъ волосы гребешкомъ, висвшимъ вмст съ ключомъ отъ сундука на опояск. У нихъ просили гребешки, но давали они рдко. Умывшись, рабочіе, однако, въ застольную сразу не шли, а поднявшись на берегъ, присаживались на бревна и на камни и скручивали папироски или закуривали трубки. Некурящіе просто стояли на берегу, почесывались, звали и смотрли на заходящее августовское солнце, краснымъ раскаленнымъ шаромъ спускавшееся за ркой за деревья.

Выходили изъ воротъ завода и женщины, но он стали выходить поздне мужчинъ. Женщины были на кирпичномъ завод только порядовщицами, то-есть он формовали кирпичъ, были на задльной плат, на своихъ харчахъ, и бросали работу не сейчасъ посл звонка, а додлавъ извстное количество сырого кирпича «до ровнаго счета», какъ он выражались. Большинство изъ нихъ были также босыя, съ приподнятыми юбками полинявшихъ ситцевыхъ платьевъ, складкой завязанныхъ у таліи. Женщины также стали опускаться къ рк на плотъ мыться. Тутъ уже мыла виднлось почти у всхъ. Нкоторыя выходили на беретъ съ обувью въ рукахъ, мыли на плоту лицо и руки, отмывали отъ ногъ глину и тутъ-же обувались. У многихъ были и полотенца, перекинутыя черезъ шею, но не имвшія таковыхъ обтирались головными платками. Тутъ были и пожилыя женщины, и молодыя. Были и двушки. Женщины, не взирая на усталость, тараторили.

— Восьмидесятую тысячу кирпичей сегодня окончила, — сказала Клавдія, красивая молодая двушка, смуглая, загорлая, съ здоровымъ румянцемъ на щекахъ, черноглазая и чернобровая, съ кокетливо выбившеюся прядью темныхъ волосъ на лбу изъ-подъ шелковаго съ разводами платка. — Завтра не выйду на работу, — объявила она товаркамъ и принялась утираться полотенцемъ съ вышитыми на концахъ красной бумагой птухами.

— Что такъ? Какой завтра праздникъ? — спросила ее Перепетуя, пожилая баба съ совсмъ коричневымъ лицомъ, отирая его снятымъ съ головы ветхимъ бумажнымъ платкомъ.

— Праздникъ Луки, цлованіе моей руки — вотъ и все. Просто останусь дома отдохнуть — вотъ и весь сказъ. Хочу черную кружевную фалборку на голубую юбку къ воскресенью себ пришить. Я у урядничиховой сестры чернаго кружева накупила. Вдь я по средамъ рдко когда хожу на работу, — сообщила Клавдія.

— Ну, иногда и по понедльникамъ узенькое воскресенье справляешь, — проговорила худенькая маленькая блондинка Малаша, тоже молодая, но совсмъ безцвтная, безъ бровей и со щурящимися глазами.

— Да, бываетъ, что и по понедльникамъ не работаю. А теб какая забота? — вскинула на нее вызывающіе красивые глаза Клавдія.

— Заботы нтъ. Но ты вдь уже у насъ извстная полубарыня, — продолжала Малаша, щуря безцвтные глаза. — У тебя есть и другая заработка. Ты иной разъ и на работу на заводъ не пойдешь, а вдесятеро выработаешь. Мы знаемъ, — уязвила она ее.

Клавдія презрительно покосилась на Малашу и сказала:

— Ахъ, ты, шлюха, шлюха! Ты прежде на себя-то посмотри.

Она сошла съ плота, сла на берету на камень и принялась обуваться. Малаша не унималась.

— Вотъ это-то самое названіе, чмъ ты меня назвала, для себя и прибереги, — крикнула она ей. — Да, прибереги. Самое подходящее теб будетъ. А я шелковъ себ на платье отъ хозяйскаго племянника не принимала, браслетками да сережками отъ охотниковъ не пользовалась, съ лавочниковымъ сыномъ, обнявшись, не сиживала.

Перепетуя, слыша эти слова, уперла руки въ бока, и захохотала.

— Ловко, Малаша! Ловко отбрила! — воскликнула она. — Такъ ее и надо! Напомни еще ей, какъ ее дровяной приказчикъ въ рк купалъ, чтобы жаръ-то насчетъ ейнаго баловства остылъ. Да видно, и посл этого ей неймется.

— Молчи, вдьма! Ужь кто-бы говорилъ, да не ты. Ты сама парнишекъ-погоньщиковъ на баранки къ себ приваживаешь, — отрызнулась на Перепетую Клавдія и, закусивъ губы, стала уходить съ берега.

Клавдія не жила на кирпичномъ завод. Она приходила на заводъ работать изъ сосдней деревни, гд жила со вдовцомъ отцомъ, сестрой, только что вышедшей изъ подростковъ, кривобокой и хромой двушкой Соней и двумя маленькими братишками-погодками лтъ семи-восьми. На сестр ея Сон лежали вс хозяйственныя работы въ дом, присмотръ за братишками и, кром того, она нянчила маленькаго ребенка Клавдіи — двочку Устю, плодъ любви несчастной, которую Клавдія родила года полтора тому назадъ.

Клавдія пробиралась по берегу домой. Молодые рабочіе, еще не ушедшіе въ застольную ужинать, осклаблялись на нее, любовались ея статной фигурой и походкой, кланялись ей. Она отвчала на поклоны гордымъ равнодушнымъ кивкомъ и шла дальше. У воротъ конторы стоялъ заводскій приказчикъ, среднихъ лтъ мужчина въ пиджак, картуз и съ клинистой черной бородкой.

— Клавдіи Феклистовн…- раскланялся онъ, снявъ картузъ и тоже осклабясь. — Что-бы когда-нибудь вечеркомъ зашла ко мн чайку попить съ вареньемъ? — шепнулъ онъ ей, подмигнувъ.

— Рыломъ не вышелъ еще, — отвчала Клавдія, не останавливаясь.

Приказчикъ, огорошенный такими словами, не смутился. Онъ сдлалъ вслдъ за ней нсколько шаговъ и продолжалъ:

— Не плюй въ колодецъ, душечка, пригодится водицы напиться. Приказчикъ, при разсчет, всегда теб подъ-тыщи кирпича можетъ приписать лишняго.

— Важное кушанье — полъ-тысячи! Видали.

И Клавдія, не оборачиваясь, шла дальше.

На балкон хозяйскаго дома стоялъ хозяйскій племянникъ, онъ-же и бухгалтеръ завода, молодой человкъ съ блокурой бородкой, въ соломянковой парочк и съ косымъ воротомъ русской рубахи, расшитымъ цвтной бумагой.

— Клавдюша! — крикнулъ онъ ей.

— Здравствуйте, — отвчала она.

— Домой? — спросилъ онъ.

— А то куда-же? Не танцы танцовать. Сегодня не праздникъ.

— Посл ужина съ теб можно чайку придти напиться?

— Что-жъ, приходите. Да ужь приносите и варенья.

— Да, да… Я съ своимъ угощеніемъ. Такъ ты жди. Какъ дяденька съ тетенькой на боковую — я къ вамъ…

Клавдія кивнула и направилась дальше.

II

У отца Клавдіи Феклиста Герасимова Собакина была ветхая изба, съ полуразвалившимся крыльцомъ, около котораго вислъ глиняный рукомойникъ, валялись всегда кучи отбросовъ и было сыро до слякоти. Дворъ былъ также грязный, переполненный навозомъ, а сквозь тесовую крышку навса, загроможденнаго всякимъ деревяннымъ хламомъ, въ нсколькихъ мстахъ свтилось небо, хотя тамъ и стояла убогая телга съ разсохшимися колесами, у которыхъ не хватало двухъ-трехъ спицъ, но лошади у него не было. Изъ скота, впрочемъ, были дв коровы и баранъ, котораго Клавдія еще весной принесла съ завода маленькимъ. Ей его подарилъ влюбленный въ нее заводскій приказчикъ Уваръ Калиновъ, стяжавшій его, разумется, изъ хозяйскаго стада. Впрочемъ, была еще небольшая лохматая собаченка Налетка, бгавшая иногда изъ какого-то особеннаго удовольствія на трехъ ногахъ, поджимая одну заднюю. Подъ навсомъ на телг сидли три курицы, но птуха не было.

Уже смеркалось, когда Клавдія вошла въ избу. Въ первой большой комнат кривобокая сестра ея Соня, двушка съ необычайно длиннымъ лицомъ и выдавшеюся впередъ нижнею челюстью, суетилась около закоптлой русской печки, приготовляя какое-то варево къ ужину. У окна на непокрытомъ стол лежала на срой бумаг только что вымытая астраханская селедка. Отецъ Клавдіи, старикъ Феклисть, сидя у окна, около подоконника, держалъ на рунахъ дочку Клавдіи Устю и кормилъ ее кашей.

Клавдія ворвалась въ избу, какъ втеръ, и тотчасъ-же хозяйскимъ, властнымъ голосомъ закричала:

— Чего вы это впотьмахъ-то сидите? Слава Богу, на керосинъ-то я ужъ заработала! Огонька! Зажигай лампу, давай скорй, что есть похлебать. Сейчасъ посл ужина Флегонтъ Ивановичъ ко мн чай пить придетъ, — обратилась она къ сестр, и тотчасъ прошла во вторую комнату.

Вторая комната принадлежала Клавдіи и имла совсмъ иную обстановку. Здсь подъ розовымъ ситцевымъ, распахнутымъ на дв стороны, пологомъ стояла кровать Клавдіи съ четырьмя подушками одна другой меньше, въ блыхъ каленкоровыхъ наволочкахъ съ прошивками. Постель была прикрыта блдно-розовымъ тканьевымъ одяломъ, рядомъ съ кроватью, по стн, стоялъ большой крашеный сундукъ, обшитый въ клтку полосками блой жести, и на немъ вислъ въ пробо большой надежный замокъ. Дале, ближе къ окну, помщался маленькій старинный комодъ потемнлаго краснаго дерева съ облупившейся мстами фанеркой, и на немъ стояло небольшое зеркало. Зеркало окружали нсколько росписныхъ чашекъ съ надписями: «пей еще», «пей другую», «отъ сердца другу» и т. п. Комната была небольшая объ одномъ окн, и на немъ висли кисейныя занавски, а на подоконник стоялъ алебастровый колпопреклоненный купидонъ съ сложенными на молитву руками и помщались горшокъ съ цвтущей фуксіей и горшокъ съ еранью. Комната была оклеена ободранными мстами обоями, гд нехватающіе куски были залплены картинками изъ иллюстрированныхъ журналовъ, а въ углу висла икона въ фольговой риз и въ темной кіот съ лампадкой и прившенной съ лампадк цлой ниткой фарфоровыхъ и сахарныхъ яицъ. Изъ-за кіоты выглядывали пучки сухой вербы и лики восковыхъ вербныхъ херувимовъ, налпленные на цвтныя бумажки, изображающія крылья и сильно засиженныя мухами. Три гнутые буковые стула, простая деревянная табуретка и столъ, покрытый красной бумажной скатертью, на которомъ помщалась лампа на чугунномъ пьедестал к съ матовымъ стекляннымъ колпакомъ, завершали убранство комнаты.

Клавдія тотчасъ-же стала зажигать лампу и кричала сестр въ другую комнату:

— Сонька! Выдра! И керосину въ лампу не догадалась прибавить. Гд бутылка съ керосиномъ? — спрашивала она, выбжавъ изъ комнаты. — А ты, тятенька, чмъ-бы зря, папироски-то сосать, взялъ-бы вникъ да подмелъ комнату, — обратилась она къ отцу, посадившему двочку на лавку и скручивавшему папироску.

— Вовсе я не зря папироски сосу. Я сейчасъ твою-же Устьку кашей кормилъ.

— Устьку можно и положить. Ей давно спать пора. Соня! Положи ее къ себ на постель за печку, да прикрой полушубкомъ. Сытая она живо заснетъ, если ее покачать.

Соня, стоявшая у печки съ деревяннымъ уполовникомъ въ рук, недоумвающе сказала:

— Или ду вамъ приготовлять, или Устьку спать укладывать?

— А гд Николка? Ну, пусть Николка ее спать уложить, — вспомнила Клавдія про своего братишку.

— Николка… Гд Николка! Ищи втра въ пол — вотъ гд твой Николка, — отвчалъ отецъ.

— Постегали-бы хорошенько раза два веревкой, такъ не убгалъ-бы онъ изъ дома, на ночь глядя. Отецъ, а никакого вниманія на мальчишку. А вотъ выростетъ большой и будетъ разбойникомъ, — наставительно произнесла Клавдія и, взявъ бутылку съ керосиномъ, бросилась къ себ въ комнату.

Отецъ поднялся съ табуретки, на которой сидлъ, взялъ ребенка на руки и понесъ за печку, крича дочери въ другую комнату:

— Ежели ужь стегать, то прежде всего тебя самою надо настегать веревкой.

— За что это? Не за то-ли, что я васъ всхъ пою и кормлю? Ахъ вы, неблагодарный! — откликалась Клавдія. — Вотъ ужъ выслуги-то у меня нтъ.

Отецъ укладывалъ за печкой ребенка и продолжалъ кричать:

— За что?! За кислое твое поведеніе — вотъ за что! За то, что не по поступкамъ поступаешь. Хороша дочка-двушка, которая каждый день къ себ мужчинъ въ гости зоветъ!

— А вы зачмъ отъ такой дочки каждый день на сороковки себ выпрашиваете? — не унималась Клавдія. — Ахъ, вы! Ужь кто-бы говорилъ, да не вы! Чмъ-бы работать, а вы на деньги дочери по кабакамъ… Землю нашу арендателю въ аренду сдали. Зачмъ вы нашу землю въ аренду сдали?

— Я егерь, чортова ты перечница! Пойми, я егерь. Я господскихъ собакъ кормлю и за это на кормъ получаю. Господъ охотниковъ я на охот сопровождаю — вотъ моя обязанность, такъ какая-же тутъ земля!

— Ну, довольно, довольно! Слышали! Хорошъ егерь, который и ружье свое пропилъ.

— Молчи, шкура. Какъ ты смешь отца попрекать! — возвысилъ голосъ отецъ.

— И всегда попрекать буду, если вы меня попрекаете, — слышался изъ сосдней комнаты голосъ Клавдіи. — Да-съ… Всегда буду… Потому можно и егеремъ быть, и землю свою обрабатывать. Когда около земли-то надо стараться, вдь никакой охоты не бываетъ, всякая охота запрещена. А у насъ, срамъ сказать, своего огородишка даже нтъ.

— Врешь, врешь, картошка посажена.

— Что картошка! Я про капусту. Ни капустки нтъ, ни рдьки, ни рпы — за всмъ нужно въ люди идти покупать.

— Была капуста. А я чмъ виноватъ, что ее блоха подточила и червь полъ? Это ужь отъ Бога.

Отецъ перемнилъ тонъ и говорилъ ужъ тише. Перестала раздражаться и Клавдія, но все-таки продолжала изъ. своей комнаты:

— Червь, блоха… Однако, при покойниц маменьк и червь, и блоха бывали, а капуста въ лучшемъ вид росла. А отчего? Червя снимали, отъ блохи капусту золой посыпали, огородъ поливали. А вы только по кабакамъ.

— Тьфу ты, подлая! Вотъ не можетъ угомониться-то! Тьфу! Словно за языкъ повшенная! — плевался за печкой отецъ и умолкъ, принявшись укачивать двочку, тряся подушку, на которой она лежала.

— Ну, идите ужинать-то! — кричала отцу и сестр Соня, ковыляя около стола, покрытаго полотенцемъ, на которомъ стояла глиняная чашка со щами, отъ которыхъ шелъ паръ. — Иди, Клавдія! Сама торопила ужинать и не идешь.

Пока Клавдія переругивалась съ отцомъ, Соня успла ужъ зажечь жестяную керосиновую лампу, нарзать хлба, положить на столъ деревянныя ложки и раздлить на куски астраханскую селедку.

Изъ своей комнаты вышла Клавдія, держа мельхіоровую ложку въ рук. У ней были три чайныя и три столовыя мельхіоровыя ложки, но ла она только мельхіоровой ложкой сама и тотчасъ-же посл ужина ее убирала подъ замокъ.

Вышелъ и отецъ изъ-за печки, пробормотавъ «уснула Устька», и принялся истово креститься передъ ужиномъ въ уголъ на икону.

Соня вышла на крыльцо и стала звать братишекъ, голося.

— Николка! Панкратка! Идите ужинать!

Минутъ черезъ пять семья сидла за столомъ и хлебала щи: трое взрослыхъ ли щи изъ одной чашки, двоимъ мальчикамъ была поставлена другая чашка. Подъ навсомъ, въ ожиданіи себ также ужина, завывали сидвшія на цпи дв охотничій собаки, оставленныя у Феклиста Герасимова на прокормленіе назжающими изъ Петербурха охотниками.