Издательство имени Сабашниковых, 1995

Автор: Customer Год неизвестен
Скачать бесплатно книгу Customer - Издательство имени Сабашниковых, 1995 в формате fb2, epub, html, txt или читать онлайн
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта
Издательство имени Сабашниковых, 1995 -  Customer

Издательство имени Сабашниковых, 1995.

Предисловие А. Зверева.

ISBN 5-8242-0037-0

Молодой писатель из Владикавказа уже заслужил внимание читателей и критики. Его роман рассказывает о людях маленькой горной деревни, где вырос и прожил сорок лет, оставшись чужаком, странный и загадочный герой. Эта история — из числа тех, что вечны.

Алан Черчесов

РЕКВИЕМ ПО ЖИВУЩЕМУ

Роман«НО СЛОЖНОЕ ПОНЯТНЕЙ ИМ»?

Возможно, не было бы нужды предварять роман Алана Черчесова этими несколькими словами, если бы не вечная наша неспособность ощутить значение вещей, которые, не так уж на виду. Сколько раз мы спохватывались, лишь сильно запоздав, и с пылким энтузиазмом неофитов начинали осваивать собственные богатства, никем не замеченные вовремя. Боюсь, не повторилось бы то же самое с «Реквиемом по живущему». Очень будет жаль, если опасения подтвердятся.

Это вполне вероятно, так как книга, которой автор отдал не один год, работая вдумчиво и аполитично, не отвечает условиям, которые — вне зависимости от художественных достоинств текста — обычно гарантируют и прессу, более или менее широкий интерес публики. Ожидать всего этого для «Реквиема по живущему» сложно уже по той причине, что книга не содержит абсолютно ничего эпатажного. Здесь нет ни вошедшей в обиход брутальности, ни так называемой «ненормативной лексики». Нет общеизвестных лиц, узнаваемых за условными именами, и вполне прозрачных намеков, и подробностей, провоцирующих пересуды.

Материал этого романа вообще никак не соотносится с меняющимися приоритетами престижа и моды. Рассказанная в нем история — из числа тех, что вечны. Тех, которые на все времена.

А с другой стороны, никакого оттенка скандальности не содержит и выбранное писателем художественное решение. Профессиональный филолог, читающий в университете западную литературу, Алан Черчесов очень свободно ориентируется в новейшей поэтике, и читатель наверняка это уловит. Однако эта проза менее всего стремится любой мелочью продемонстрировать, что перед нами не меньше как метароман, или тотальная ирония, деконструирующая действительность, или сочетание знаковых кодов вместо обветшалого реализма. Проза, не кокетничающая оригинальностью,— как это редко встречается в нынешней литературной ситуации!

Насыщенное по-настоящему незаемными и небанальными художественными ходами, повествование на поверку оказывается традиционным в том смысле, что нигде не поступается верностью призванию литературы. Во всяком случае, тому, что издавна считается делом литературы, пытающейся проникнуть в причудливые, неочевидные связи, сближения, сцепления, которые составляют живую жизнь. И для Алана Черчесова эта бесконечно трудная задача не стала ни архаичной, ни заведомо неразрешимой, какие бы саркастические комментарии ни вызывала столь мало теперь ценимая серьезность замысла. Пусть над нею кто-то иронизирует. Пусть она не в чести у пишущих критические колонки, пропитанные желчной язвительностью, лишь усиливающейся, если кто-то не соглашается считать литературу ни к чему не обязывающей и по возможности остроумной игрой. Алан Черчесов как раз из несоглашающихся. Оттого он и выделяется столь заметно на фоне тех, кого прочат в современные классики, хотя все, что ими сделано,— это именно разрушение художественного мира классики, по меньшей мере, его травестирование.

Открывшие «Реквием по живущему» сразу почувствуют, что автор ощущает себя в этом мире как в родной стихии. Тут не будет ни пародии, ни иронизирования, пусть даже увлечение подобными эскападами на грани шаржа стало сейчас едва ли не повальным. Но у Алана Черчесова все другое. У него замечательная литературная школа, в которой он учился основательно, зная, что уроками таких педагогов нелепо пренебрегать. Ведь среди учителей были мастера самого первого ряда. Не берусь угадывать все имена, но думаю, к числу самых важных для Черчесова принадлежат Толстой, создатель «Хаджи Мурата», и Фолкнер как автор «Медведя», «Больших лесов». Наверное, еще и Гайто Газданов, пусть он явление совсем другого ряда. Но «Реквием по живущему», помимо остального, привлекателен и тем, что это проза, возникшая на скрещении очень разных литературных традиций.

Выучка у классиков не подавила творческой самостоятельности Алана Черчесова. Напротив, помогла ее верно почувствовать, способствуя кристаллизации таланта, если воспользоваться словом, которое любил Стендаль. И родился прозаик — настоящий, яркий прозаик. Ценители в этом удостоверились еще несколько лет назад, когда Алан Черчесов дебютировал рассказом на страницах «Нового мира». Появление романа снимает все предположения, что тот успех был только случайным.

Не хочется предварять читательское впечатление, разбирая книгу, которая начнется на следующей странице. Кому-то она покажется философской притчей или, может быть, аллегорией, хотя столь изощренной по смыслу, что не подобрать логически выверенных формулировок. А кого-то захватит лирический сюжет, построенный умело и прочно.

Во всяком случае, втянувшихся в это чтение книга уже не отпустит до самого конца.

У Пастернака в знаменитом стихотворении про «неслыханную простоту» сказано, что «она всего нужнее людям, но сложное понятней им». Глупо спорить с гениями, и все-таки: так ли уж понятней? Может быть, роман, который держит в руках читатель, развеет невольное сомнение в справедливости этого афоризма.

Алексей Зверев

Светлой памяти моего деда посвящаю

Может, времени как такового не существует вовсе, а есть только бесконечная паутина бесконечных историй, рисующих узоры в оглушительной Бесконечности? Может, Время — это лишь способ их пересказывать и слушать? Может, не истории вырастают из Времени, а оно само вырастает из них?..

Ну, конечно же, помню. Как же иначе! Мне уж пятнадцать было, когда он ушел, а вся история, с ним связанная, давно в памяти отстоялась да сгладилась, как масло в кадке или как дупло во рту после выдранного зуба. Зуб только ценить и начинаешь, когда его лишишься, тогда только и задумаешься, зачем он был нужен, язык еще сам норовит дырку ощупать, словно не верит в пропажу и все сомневается, все проверяет, не померещилось ли, и до тех пор так, пока не устанет и не пообвыкнется. Да глаза потом сколько дней любому человеку первым делом в рот глядят, а уже после все остальное примечать начинают. Верно говорю? То-то же. Так у всех людей. У всех — коли эти все нормальные да обычные. Нет, конечно, у всякого странности бывают, только странности на то и странности, чтоб за обычным следовать. А когда его, это обычное, на версту опережают — какие уж там странности! То натура уже, а не придаток к ней.

К тому и веду, что обычным он не был. А если и был, так, может, первые десять лет или самую малость подольше. Отец его с матерью под сель угодили вместе с братом отцовым, что жив остался, да голос потерял, а с голосом — и рассудок, весь, до последней капли. Говорят, у него со страху и ноги отнялись, только я уж точно не знаю и не помню, потому как сам лет на двадцать позже родился. Но коли говорят, значит было что-то такое с этим отцовым братом, его, Одинокого, дядей, стало быть. По крайней мере, когда они всей семьей из аула бежали, дядю этого постромками к буйволу привязали, спиной к спине, будто тот и сидеть уж не мог от собственного веса. Толстый, говорят, был, как кабан-трехлеток, ел и ел все время, будто заместо голоса и рассудка боги его двумя желудками одарили в придачу к тому, что был изначально и работал не хуже любого другого, а наверно, и лучше даже, потому как, говорят, и с тремя желудками столько жиру набрать не под силу. Так что тушу его они приладили к буйволову горбу, афсин [1] с невестками и детворой усадили в бричку, а старик и два других сына отправились на конях, трех из пяти похищенных, лучших во всем ущелье. И, говорят, когда бежали, никто им даже слова не сказал, чтоб не грешить против своих языков и ушей, только вслед им глядели до самого поворота, благо что рассвет позволял. А потом разошлись по домам и стали ждать. И через несколько часов дождались и встретили в их дворе десять всадников, пять из которых были братьями и за одну ночь не только лишились своих коней, но еще и прошагали пешие полтора десятка верст, а потом не меньше того проскакали верхом на одолженных кобылах. И вот тогда, я думаю, глядя на них и прочитав в глазах обреченность, тем, другим, беглецам, позавидовали все. Честные нередко завидуют ворам, особенно таким удачливым, хотя и не сознаются в том, подменяя зависть презрением. Только презрение с завистью — все одно как мясо с солью, самое обычное дело. Так что когда те сказали, что за перевалом у них уже и без того есть кровники, беглецам позавидовали все, ибо воры они были удачливые. И пусть, как говорил мне дед, они дом да землю бросили — для настоящей жертвы этого мало. Для настоящей жертвы, говорил он, потеря нужна, а они ее на коней обменяли, еще и лучших в ущелье. Да и земли той было столько, что бурку уронишь — весь участок под ней спрячется. Так что потери не было, а если и была — в дороге ее запах выветрился. Ветер ворам всегда в спину дует.

Читать книгуСкачать книгу