Три жизни Юрия Байды

Скачать бесплатно книгу Арсентьев Иван Арсентьевич - Три жизни Юрия Байды в формате fb2, epub, html, txt или читать онлайн
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта
Три жизни Юрия Байды - Арсентьев Иван

СЛОВО ФРОНТОВОГО ЛЕТЧИКА

Бывает, люди в определенных условиях изнашиваются быстрее машин. Это я знаю по себе. Мои руки уже давно не держат штурвал, а транспортный «ЛИ», самолет, на котором я летал в молодости, и поныне можно встретить в самых отдаленных местах нашей земли. Удивительно живуч старик трудяга!

Заговорил я об этом ветеране воздуха потому, что на нем мне пришлось начинать войну. Правда, скоростенка у него маловата, но поскольку мы летали за линию фронта главным образом ночами, то он вполне нас устраивал.

Линия фронта!.. На оперативных картах в первые месяцы боев и отступлений она выглядела весьма условно, менялась каждый час, поэтому вместо слов «линия боевого соприкосновения» мы предпочитали говорить просто «направление».

Летчики и штурманы военно-транспортного отряда, в котором служил и я в качестве второго пилота, незадолго до войны на учениях несколько раз удачно сбрасывали грузы и парашютистов и умели точно приземляться на ограниченные площадки. С первых дней боев нас держали в готовности вблизи от фронта на случай, если понадобится срочная высадка массированного десанта.

Танковые лавы Гудериана, неся потери, упорно продвигались на восток, «юнкерсы» бомбили уже Гомель, Чернигов, мосты на Киев, а мы все сидели на Холявинском аэродроме и ждали своего «звездного часа»…

Собственно, мы не сидели, а день и ночь выполняли разные задания: перебрасывали людей, боеприпасы, танковые и авиационные двигатели, ампулы с горючей жидкостью «КС», медикаменты, отвозили в тыл раненых, ценности из банков. Да мало ли что приходилось делать, всего не упомнишь! Тянулись недели. И лишь в конце июля нас перебазировали на новый аэродром, где уже находился подобный нашему транспортный отряд. Отсюда, как нам сказали, будет переправляться в тыл врага авиадесантная бригада. Моему экипажу предстояло выбросить ударную группу специально обученных парашютистов для захвата плацдарма.

Кроме управления самолетом я выполнял обязанности грузового помощника командира экипажа, отвечал за правильное размещение людей на борту, центровку самолета, а на месте выброски обязан был выпускать парашютистов.

Ударной спецгруппой, как объяснили мне, командовал лейтенант Афанасьев Илья Иванович. Я отправился к нему договориться о порядке действий в воздухе и вообще посмотреть на тех, с кем придется направляться ночью во вражеский тыл.

Афанасьева нашел на бывшей футбольной площадке. Он проводил занятия. Десантники отрабатывали различные приемы нападения и защиты. На мягкой траве были расстелены брезенты, бойцы в одних шароварах и сапогах азартно боролись, падали, вскакивали, тормошили друг друга. Раздавались громкие возгласы, вскрики от боли, приглушенные ругательства, на которые никто не обращал внимания. Афанасьев, обнаженный до пояса, похаживал туда-сюда, похлестывая прутиком по голенищу хромового сапога, делал подчиненным замечания. Белокурый, сухощавый и жилистый, он не понравился мне с первого взгляда. В его движениях, во всех его жестах, резких командах мне виделась поначалу лишь чванливость дорвавшегося до власти человека, показная выправка. Я не признавал и не признаю муштры ни в каком ее виде, считаю: настоящий порядок зряч, показная муштра слепа. Он, словно на манеже, прохаживаясь, похлопывает хлыстом да покрикивает. Вот опять:

— Кабаницын, не так, черт возьми! Не так, вам говорят! Вы все время открываетесь противнику, надеетесь на свою медвежью силу. Идите сюда!

Высокий и плотный солдат, тяжело дыша и встряхивая расслабленно руками, приблизился к командиру взвода. Выглядел он прочно и основательно.

— Вот смотрите, я с винтовкой, — протянул Афанасьев вперед руки с зажатым в кулаках прутом. — Отнимайте!

Здоровенный Кабаницын мигом сделал обманное движение, схватил своей клешней руку командира и в тот же момент сам — я не заметил отчего — брякнулся гулко на брезент.

— О-ой! — простонал он под общий смех, вставая и потирая ушибленный бок. Командир похлопал Кабаницына по спине, сказал:

— Помните всегда: джиу-джитсу значит — слабый сильного…

«Однако ловкий черт, этот дрессировщик…» — подумал я об Афанасьеве уже без прежнего предубеждения и представился.

Потом мы, лейтенанты, сидели в тесном жилище Афанасьева на единственной койке и обсуждали проблемы и различные аспекты борьбы с германским фашизмом. То, за чем я пришел, и все остальное, касающееся десантной операции, Афанасьев уже тщательно продумал и даже предусмотрел варианты на случай изменения обстановки. Авторитет его как специалиста в глазах моих поднялся. Прошло еще несколько дней, и мы подружились. Этот «любитель муштры» оказался парнем что надо: решительным, умелым и гораздо более толковым, чем показался мне вначале. Это мнение о нем осталось у меня навсегда. Мое сердце сохранило и пронесло его в целости через многие годы, хотя истинную ценность этого человека я узнавал постепенно, когда нас позже сталкивала военная жизнь, полная опасностей, тревог и потерь, жизнь, сдружившая нас и разлучившая навеки…

Итак, авиадесант — на выброс! Но вдруг ночью, когда парашютисты находились возле самолетов, поступил приказ: «Отставить!». То ли нужда отпала, то ли еще почему-то — нам, исполнителям, не докладывали. Да и не все ли нам равно — почему?

А на рассвете в комнате командиров взводов десанта мы с Афанасьевым сидели вдвоем и говорили о многом, обходя молчанием лишь главную нить, на которой держится жизнь солдата на войне.

Я всегда завидовал людям, которые как-то умудряются охватывать своим разумом большую массу событий в совокупности и умеют создавать стройную масштабную картину целой эпохи. Мне это не удается. Даже огромная война в моем восприятии как-то распадается на отдельные эпизоды, факты, лица, которые порой кажутся вовсе не связанными между собой.

В тот раз я и услышал от Ильи Афанасьева о его родине, друзьях, узнал разные истории, связанные с односельчанами. Одни казались интересными, другие — нет, и я слушал, как говорится, одним ухом, о чем до сих пор жалею.

Мог ли я знать тогда, что останусь жив и что мне представится возможность рассказать нынешним людям о тех, кто прошел через тысячи смертей? Да знать бы тогда, что так случится, запоминал бы все до мельчайших подробностей, собирал бы и откладывал не только в памяти, но и на бумаге… Впрочем, насчет бумаги я переборщил, вести записи нам строго запрещалось. Фронтовые дневники писали те, кто не был на фронте. Потому многое, самое сокровенное в судьбах людей, среди которых я находился в годы войны, до сих пор остается покрыто пологом неизвестности.

Жизнь на фронте — явление временное, но неотъемлемые от жизни дружба, любовь, стремление к счастью оставались и на войне большими ценностями. Все это сохранилось только в крепких сердцах, способных устоять среди гибели и опустошения.

С Афанасьевым я стал встречаться ежедневно после окончания служебных дел. О своей чрезвычайно опасной работе он говорил строго и трезво, я о своей с иронией, потому что наши профессии не подлежали сравнению. Я считал Илью смертником, но говорить ему о том, что думал, не имел права. Я даже не мог посочувствовать ему — на фронте такое не принято. Если бы все стали друг другу сочувствовать, то и воевать было бы некому…

В рассказах Афанасьева о друзьях, земляках, о родном селе Рачихина Буда часто упоминалось имя однокашника-соседа Юрия Байды. Детство и юность Ильи и Юрия прошли рядом, и только отъезд Афанасьева в военное училище разъединил их. Многое, о чем мы тогда говорили с Ильей, быстро забывалось, а эпизоды с участием неизвестного мне Юрия Байды почему-то отчетливо запоминались. Образы, боевые дела и судьбы Афанасьева и Байды, все, что случилось с ними позже и к чему я имел непосредственное отношение, все это, глубоко вошедшее в мое сердце, стало для меня столь близким, словно моим собственным.

Читать книгуСкачать книгу