Публицистика 1884—1900 гг

Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Предисловие русского издателя

Настоящим переводом статей и писем сэра Артура Конан-Дойла мы надеемся привлечь внимание русской читающей публики к этой не известной ей ранее стороне творчества замечательного английского писателя. Основу данной нашей подборки составляют случайно попавшие в поле нашего зрения разрозненные статьи-письма писателя, напечатанные при его жизни в различных газетных изданиях. Стало быть, данная подборка никоим образом не является лучшим, что им было написано по разным поводам. А значит, очень может быть, что как раз самые интересные из его коротких публикаций и не попались нам на глаза.

Надо сказать, что публицистическое наследие Конан-Дойла невероятно велико. Оно охватывает собой широчайшую тематику, отражающую весь круг незаурядных интересов этого выдающегося человека в самых различных областях науки, общественной жизни и духовных исканий: от медицины до оккультных явлений. Между этими двумя полюсами помещаются история, политика, право, военное дело, криминалистика, религия, философия, искусство и многое другое. Во всех этих своих публикациях он снова и снова выступает как человек, наделенный могучим здравым смыслом и самостоятельностью суждения, как человек, чьи взгляды и идеи, направленные на совершенствование его соотечественников, вполне заслуживают того, чтобы быть услышанными и нами, Полное издание его работ в этом жанре, насколько нам известно, в самой Англии все еще не было осуществлено, и тем более оно ждет своего издателя и переводчика у нас, в России. Мы, таким образом, закладываем здесь лишь первый камень той интересной литературоведческой и философской работы, которую нашим филологам предстоит еще совершить в будущем.

Обращение к Ассоциации молодых христиан Портсмута и их преподобному критику

«Ивнинг ньюс», Портсмут

27 марта 1884 г.

Милостивый государь!

По мере ознакомления с тремя письмами, опубликованными во вчерашнем выпуске Вашей газеты, авторы которых защищают действия преподобного Линдсея Янга в отношении Ассоциации молодых христиан Портсмута, я не раз ловил себя на желании вслед за Шекспиром воскликнуть: «Ах, эта песня даже лучше прежней!..» Сия досточтимая троица могла бы весьма заинтересовать архивариуса. От рассуждений ее участников веет средневековым душком: невольно переносишься в те времена «просвещенного христианства», когда последнее считало своим долгом последовательно бороться с метанием колец, мэйполем и пагубной привычкой к употреблению сливового пудинга на Рождество Христово. Неужто и сегодня страна должна отказать себе в пиве и пирожных — потому лишь, что того хочется господину Янгу, викарию церкви Св. Иоанна? Как вы думаете, когда малые дети начинали резвиться в присутствии Спасителя из Галилеи, он сохранял суровый вид? До чего же любят словечко «миряне» наши узколобые догматики, начисто лишенные воображения! Вспомним: Христос употреблял его в отношении погрязшего во всевозможных грехах римского проконсула времен становления Империи и саддукеев, которые купались в роскоши, проповедуя при этом воздержание. Можно ли вообразить себе, будто он осудил бы таким же образом в высшей степени серьезных и набожных молодых людей лишь за то, что воображение и интеллект они упражняют в обществе дамы безупречнейшей репутации? Как справедливо заметил «Веритас», господин Янг не испытает по поводу своих действий никаких угрызений совести. Но давайте же вспомним, какую широту взглядов продемонстрировал Спаситель на ячменных полях, и устыдимся наконец нашего придирчивого ворчания. Пристало ль нам лишать этих юношей права называться христианами лишь потому, что они внимали рассказу о жертвенности ребенка, вознамерившегося вселить искру надежды в еще более юное дитя, возлежащее на смертном одре? Об этом, собственно, и идет речь в «Billy's Rose», но, конечно же, г-н Янг не читал этой книги, которую считает «мирской» и антихристианской. Возблагодарим же Господа за то, что немногие сегодня разделяют воззрения г-на Янга на христианство. Иначе в поиске новой религии нам пришлось бы выбирать между магометанством и атеизмом.

Искренне Ваш,

Артур Конан-Дойл

Об американских медицинских дипломах

«Ивнинг ньюс», Портсмут

23 сентябя 1884 г.

Милостивый государь!

Поднимая вопрос о дутых ученых званиях и липовых дипломах, Вы делаете большое дело. В любой профессиональной сфере неграмотный специалист, как правило, всего лишь доставляет неудобства; навредить тем самым он способен скорее себе самому, нежели другим. Иначе дело обстоит в медицине. Здесь ошибка в диагнозе или лечении может стоить человеку жизни. Совершенно очевидно, что малообразованному бедняку трудно отличить квалифицированного доктора от мошенника, купившего себе звучный титул. Для защиты интересов этой части населения и следует использовать всю силу воздействия общественного мнения.

Типичным заведением, специализирующимся на выдаче липовых документов, является так называемый Филадельфийский университет. Он был образован кучкой дельцов-бумагомарателей, открывших торговлю поддельными дипломами и дурачивших публику с поразительным успехом, пока правительство Соединенных Штатов не отказало им наконец в поддержке. После чего они открыли агентства в Европе, где и продолжают жульничать.

В результате иному проходимцу достаточно собрать определенную сумму долларов, дабы приобрести ученую степень; честный же специалист для достижения этой цеди должен потратить многие годы жизни, не говоря уже о сотнях фунтов стерлингов. Несомненно, врачебная практика с лже-дипломом подпадает под действие закона о врачебной деятельности. Последний, однако, работает крайне редко по очень простой причине: чаще всего мошенник предстает перед судом, будучи финансово несостоятельным, и все судебные издержки ложатся на плечи истца. Существует так называемая Ассоциация по защите прав медицинских работников; время от времени ее представители выставляют на всеобщее посмешище какого-нибудь уличенного мошенника и, измываясь над козлом отпущения, надеются отпугнуть остальных.

Однако, популярная пресса тут — самый лучший метод борьбы; она-то и способна, подняв проблему, раскрыть глаза доверчивым простофилям, потенциальным жертвам такого рода мошенничества. Вышесказанное вовсе не означает, что я пытаюсь как-то сравнить качество британских и американских дипломов. Ученая степень респектабельного заокеанского колледжа всегда пользовалась в Англии заслуженным уважением, и каждый из нас почел бы за честь назвать своей alma mater научную школу, взрастившую таких светил, как Гросс, Сэйер и Остин Флинт.

Мы протестуем здесь лишь против порочной практики получения ученых степеней обманным путем, позволяющей жуликам прикрыть громким званием собственное невежество и получить таким образом право решать вопросы, связанные с жизнью и смертью, будучи совершенно к тому неподготовленным.

Искренне Ваш,

Артур Конан-Дойл

Карлайль: философ и личность

«Гемпшир пост», Портсмут

29 января 1886 г.

Милостивый государь!

Не знаю, считаете ли Вы все, что печатается на страницах Вашей газеты, не подлежащей сомнению истиной в последней инстанции, но надеюсь, что Вы любезно позволите мне сказать все же несколько слов по поводу Ваших заметок о Карлайле.

Душ ледяной критики, обрушенный Вами на высказанные мною суждения, стал испытанием будоражащим и даже бодрящим. Вполне согласен с Вашим замечанием о том, что некоторые расхождения сторон лишь добавят нашей дискуссии остроту, в которой она так нуждается.

И все же высказанные в Вашей статье мнения относительно характера Карлайля выявляют, на мой взгляд, столь вопиющее непонимание этой личности, что вряд ли было бы справедливо оставить их без ответа.

Не было еще в истории литературы скандала более мелочного и вызывающего глубочайшее сожаление, чем те нападки, которым подвергся Карлайль сразу же после своей кончины. Смел ли кто при жизни шепнуть против него хоть слово? Но вот старый лев испускает дух, и стая шакалов от мала до велика набрасывается на его бездыханный труп! Если бы даже кому-то удалось доказать со всей неопровержимостью, что он нарушил сразу десять библейских заповедей, вряд ли можно было ожидать, что по этому поводу подымут такой оголтелый лай. Жизнеописания Гете и Байрона вместе взятые содержали в себе, наверное, меньше ругательных слов, чем то, что обрушилось на Карлайля. Соединись в его характере развратность Гейне, невоздержанность Кольриджа и мстительность Лэндора — нашли бы мы в себе силы для столь же страстного обличения? Кстати, в чем же, все-таки, суть его преступления?

Если исследовать с величайшей тщательностью все 85 лет жизни Карлайля, то прегрешения обнаружатся столь незначительные, что смешно даже о них говорить. Перечтем «Жизнь» Фрода, «Письма» миссис Карлайль, «Дневник Каролайн Фокс» и большую статью в «Гемпшир пост». Суммируем все грехи этого человека — все то, из-за чего нам предлагается пересмотреть теперь взгляды на его наследие.

Первое и главное обвинение более чем серьезно. Карлайль ненавидел петушиный крик и раздражался, если это мешало его работе. Печальное обстоятельство, ничего не скажешь. Второе обвинение почти столь же убедительно: Карлайль не любил бренчание соседа на фортепьяно, а также звуки уличной шарманки. После этого, конечно же, и речи быть не может о том, чтобы рассматривать его в качестве реформатора общественной морали.

Стоит упомянуть еще о нескольких поистине дьявольских прегрешениях покойного. Он весьма сурово отзывался о некоторых своих современниках и заносил свои наблюдения в дневник, опубликованный впоследствии без купюр. Здесь он называет Чарльза Лэмба пьяницей, Ли Ханта — неряхой, а Кольриджа — мечтателем. Все это правда — и то, что упомянутые деятели грешили соответственно пьянством, неряшливостью и мечтательностью, и то, что Карлайль при жизни не только писал, но и открыто говорил об этом. Последнее обстоятельство, с точки зрения критиков, не столько смягчает, сколько отягощает его вину.

Главный грех Карлайля состоял в том, что он говорил правду; из всех проступков этот в нашем мире прощается наименее охотно. Однако несправедливо было бы утверждать, что Карлайль злословил в адрес большинства своих современников. Он искренне восхищался в числе прочих Раскином, Теннисоном, Оуэном, Стерлингом, Эмерсоном и чувства свои выражал с характерной для него энергичностью и прямотой.

Остается последний ужасный вопрос — о пресловутой раздражительности Карлайля. Но, позвольте, если и жил когда-либо на земле человек, страдавший одновременно чрезвычайно возбудимой нервной системой и хронической диспепсией и обладавший при этом покладистым, мягким характером, то с точки зрения психолога он являл собой чудовищную аномалию. Если Карлайль таковым не являлся, значит, он был всего лишь нормальным человеком. Кроме того, раздражительность его была преходящего свойства. Имеющаяся в нашем распоряжении его переписка с женой, относящаяся к позднему времени, когда супруги были уже убеленными сединами стариками, дышит такой страстью, такой нежностью, словно в письмах этих Карлайль обращается все еще к той юной девушке из Хаддингтона, которую повстречал 41 год назад. Может быть, не так уж и невыносим был его характер, коли по прошествии четырех десятилетий супруги могли переписываться в таком духе? Нет человека, который, будучи в положении Карлайля, не грешил бы, по выражению американского юмориста, «искупительными пороками». Несомненно и то, что мало найдется деятелей, обладавших таковыми в столь ничтожной степени. Предлагая непредвзятому читателю самостоятельно решить, не смешно ли, не унизительно ли на основании столь смехотворных обвинений утверждать, будто публикация документов, упомянутых в Вашей статье, действительно повредила репутации этого великого человека.

Даже в большей степени, нежели замечания о характере Карлайля, вызывает у меня неприятие то, каким образом Вы представили его философию. Последняя отнюдь не была «Библией отчаяния». Выявлять зло, скорбеть по поводу происходящего — вовсе не означает впадать в отчаяние. Во все времена не было философа, обладавшего столь широким и оптимистичным взглядом на наш мир. Да, говорил Карлайль, это плохо, и это, и это — но окончание нашего пути будет, вне всяких сомнений, счастливым. Приведу отрывок, один из сотни подобных: «Свет, энергия и порядок, „thatcraft“ или практическая добродетель, так или иначе поступают от нас к Богу, в Его великую сокровищницу, где живут и действуют, выполняя свои функции, в течение вечности. Мы не исчезаем — продолжает жить каждый атом нашего физического бытия».

И это — «вопль отчаяния»? Не уместнее было бы назвать учение такого рода «Библией оптимизма»?

В одном письме трудно ответить на все огульные обвинения, появившиеся на страницах Вашей газеты: затронув здесь лишь несколько вопросов, остальные я опустил не потому, что не могу ничего возразить (все выдвигаемые Вами аргументы очень слабы), — просто не хотелось бы злоупотреблять читательским вниманием.

Вы утверждаете, будто Карлайль жаловался нудно и всегда на одно и то же. Согласимся же, что последовательность — не порок. Далее Вы утверждаете, что влияние его идей падает. Трудно вообразить себе нечто, более далекое от истинного положения дел. Влияние Карлайля не просто возрастает: только оно практически и определяет сегодня взгляды нового поколения. И спустя триста лет Карлайль будет возвышаться над авторами викторианской эпохи точно так же, как Шекспир высится над своими елизаветинскими современниками. Впрочем, ответ на вопрос об истинной ценности учений Карлайля способно дать только время. Сесть за это письмо меня вынудили нападки личного свойства. Подобно мухам, липнущим к наименее аппетитным частям мясной туши, критики облюбовали себе относительно темные утолки великого разума. Строгость, с какой они его судят, может ввести в заблуждение человека, не изучавшего обсуждаемый вопрос самостоятельно.

8 надежде свести вероятность этого к минимуму я и рискнул побеспокоить Вас этим длинным письмом. Искренне Ваш,

А. К. Дойл, доктор медицины.

Южное море, 26 января 1886 года.