Навеки моя

Закладки
A   A+   A++
Размер шрифта

ОТРЕЧЕНИЕ

Влажный ветерок нежно коснулся лица Бартоломью, когда он вышел из маяка и остановился, глядя на залитое лунным светом море. В небе кое-где виднелись редкие звезды. Он глубоко вдохнул соленый воздух и некоторое время постоял, слушая рокот волн, разбивающихся о скалы в двухстах футах внизу, наслаждаясь вечным очарованием моря. Потом он повернулся и по отполированным деревянным ступенькам поднялся на самую вершину утеса.

Внезапно он заметил неясные очертания какой-то фигуры, приближавшейся к нему в темноте. Он замер, затаив дыхание.

Эри приблизилась к нему на расстояние вытянутой руки; слегка приоткрыв свой чувственный рот, она пристально смотрела на него. Он ждал, что она заговорит, но она молчала, и только выражение ее прекрасных голубых глаз сказало ему, что она ждала, его здесь.

– Завтра… – начала она и замолчала на полуслове. – Я должна была увидеть тебя.

Здравый смысл и желание боролись в нем. Если он хотя бы дотронется до нее, он пропал. Впрочем, разве это уже не случилось? Разве он не потерял голову в тот самый момент, когда впервые увидел ее?

– Подойди ко мне, – произнес он низким чувственным голосом.

Она бросилась к нему в объятия. Минута шла за минутой, а они стояли обнявшись, счастливые уже оттого, что могли наслаждаться теплом и близостью друг к другу, их сердца слились в одно, а души обуревали одни и те же пламенные чувства.

Наконец Эри подняла голову и взглянула на него. Капюшон свалился с ее головы, и в лунном свете ее волосы отливали серебром и золотом. Она была так красива, что у Бартоломью защемило сердце.

И внезапно он понял, что ему уже мало просто сжимать ее в объятиях…

Предчувствие меня сегодня посетило,

А тень сказала мне, что скоро тьма придет;

Покину я все то, что сердцу было мило,

И утону в ночи, что на цветы падет.

Эмили Дикинсон

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Для Бартоломью Нуна непрекращающийся рокот волн и нагоняющие меланхолию крики чаек олицетворяли его постоянное, вечное одиночество. Но не одиночество было причиной гнетущего ощущения приближающейся беды, с которым он проснулся этим утром. А он никогда не пренебрегал предчувствиями.

В надежде избавиться от тягостного ощущения он спустился по крутой тропинке на пляж, где можно было побыть одному. Здесь, на усеянном плавником берегу, он мог быть самим собой. Здесь никого не нужно ублажать и успокаивать. Здесь не от кого скрывать свои самые сокровенные чувства, здесь никто не пытается манипулировать им и причинять ему беспокойство. Здесь он мог без помех поразмышлять над своим необычным предчувствием.

Вдалеке, там, где море было глубоким, вздыбился гребень прозрачной желтовато-зеленой волны, украсился барашком и рассыпался Кипящей пеной, которая с шипением бурлила и вздымалась, пока не растеряла своей энергии. Лениво и нехотя волна подползла к нему, лизнула пенным языком его туфли, как будто хотела обнять его с жалостью и состраданием, а затем откатилась обратно в серые глубины Тихого океана, на своем пути вымывая песок у него из-под ног.

Бартоломью пренебрежительно фыркнул, как бы стряхивая свои грезы. Море не понимало его. Все, на что оно было способно, это постепенно, песчинка за песчинкой, разрушать сушу, так же, как жизнь с Хестер разрушала его душу.

Приближался шторм, и небеса окрасились из серого в черный цвет. Туман, подталкиваемый ветром, который гнал ураган вглубь суши, уже скрыл мыс к югу отсюда, где его ждали Хестер и маяк. Стало еще прохладнее. Скоро пойдет дождь.

Решительным жестом он сунул замерзшие руки в карманы куртки и повернулся спиной к своему любимому морю. Пришло время заняться своими обязанностями.

Густой февральский туман собирался капельками на его ресницах и кончике крупного носа. Его влажные черные волосы были прикрыты форменной фуражкой – он работал смотрителем маяка.

– Эй, Арлекин, – крикнул он топорику [1] , охотящемуся на мелководье, – пора идти.

Коренастая птица напоследок еще раз зачерпнула ярким оранжево-красным клювом несколько мелких крабов и, выбравшись из прибоя, заковыляла к человеку, как будто и в самом деле выполняла его приказ. Она неуклюже взмахнула своими крыльями цвета воронова крыла и взлетела, чтобы тут же опуститься на широкое плечо мужчины – похоже, именно этого ей и хотелось. Бартоломью потрепал птицу по блестящей белой грудке и начал подниматься на утес, который возвышался над береговой полосой. Крыло, которое он вылечил, выглядело таким же здоровым, как и до увечья. Теперь в любой момент птица могла улететь, чтобы присоединиться к своим собратьям, гнездящимся на скалах у побережья Орегона [2] , и оставить Бартоломью еще более одиноким, чем прежде.

Он поднимался вверх по тропинке, а вокруг возвышались покрытые мхом вечнозеленые деревья, от этого сумрачное утро казалось еще мрачнее. Стволы деревьев, почти не видные за папоротниками, которые обвивали своими листьями буквально каждый сучок, появлялись из движущегося тумана, как привидения, в довершение сходства они корчились и стонали в поднимающемся ветре. Когда тропинка почти добралась до вершины утеса, Бартоломью оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на море, и заметил корабль.

Какое-то мгновение корабль был виден, но в следующую секунду исчез за пеленой. Туман густотой своей напоминал подливу, которую Хестер готовила к сосискам, и лежал над морем так же тяжело, как подлива в желудке Бартоломью. Его темные глаза попытались проникнуть сквозь туманную дымку. Если он не ошибается, скальный риф «Пирамида» лежит прямо по курсу корабля.

Словно лопнувший шов, туман вдруг разошелся. В образовавшемся окне он увидел корабль, который шел прямиком на невидимую скалу.

Он закричал: «Лево руля!» – в то же время ясно понимая, что он слишком далеко от корабля, чтобы его услышали.

Подгоняемый ветром корабль мчался к месту своей гибели, как выпущенный из пращи камень. Бартоломью наблюдал всю сцену как будто в замедленном действии, и она отзывалась в нем неприятной режущей болью. На этом корабле были люди, люди, которым суждено погибнуть. Его охватило бессильное бешенство – почему небеса позволяют случиться такому несчастью?

Ему пришло в голову, что кто-то может уцелеть после крушения, и он пустился бегом в обратный путь к пляжу, но затем здравый смысл подсказал ему остановиться.

На уровне моря увенчанные пенными шапками волны скроют корабль от его взора. Даже если тот на самом деле потерпит крушение, у него будет время привести лошадей из маяка на пляж прежде, чем море выбросит свои жертвы на сушу. А пока ему оставалось только надеяться, что он преувеличил грозящую кораблю опасность.

Но едва эта мысль созрела у него в голове, как он увидел все своими глазами. Корабль налетел на скалу, и они слились воедино. Затем, как будто отвергая столь нежелательный союз, холодный безжизненный камень оттолкнул беспомощную массу из обломков дерева и обрывков парусов обратно в море. Надутые паруса сморщились и опали, когда мачта переломилась и рухнула на вставшую дыбом палубу. Шум ветра и рев волн заглушили треск ломающегося дерева и крики людей, но Бартоломью все же их услышал. Услышал сердцем.

Еще мгновение корабль швыряло волнами, затем он исчез из виду. Бартоломью повернулся и кинулся вверх по лесной тропинке. Топорик судорожно захлопал крыльями, пытаясь удержаться на широком плече мужчины, а затем незамеченным свалился на покрытую мхом землю.

Хестер как раз выходила из сада, когда ее муж выбежал из леса и помчался вдоль ограды, окружавшей дома. Она еле передвигала ноги, как будто каждый шаг причинял ей невыносимую боль. В одной руке она несла только что вымытый горшок, которым предпочитала пользоваться по ночам вместо того, чтобы совершать долгую прогулку в туалет за кухней.

– Куда это ты так спешишь? – она подождала, пока он поравняется с ней; ее плоская благочестивая грудь была укутана в шаль.

– Кораблекрушение, – ответил он на ходу. – Корабль разбился о «Пирамиду». Я сведу лошадей вниз на пляж, может, подберу тех, кто уцелел.

– Что ты собираешься с ними делать, если найдешь кого-нибудь? – кинула она ему вслед раздраженным, язвительным тоном, которым никогда не разговаривала с другими людьми.

Бартоломью не удостоил ее ответом. Он влетел в конюшню, сорвал со стены уздечки и начал запрягать четырех лошадей, которых они держали для перевозки припасов.

Хестер осталась стоять на дорожке. Когда Бартоломью вывел лошадей наружу, в туман, черты ее худого лица были искажены гримасой.

– Не желаю, чтобы в моем доме воняли и разлагались трупы, – произнесла она, направляясь вслед за ним к заднему крыльцу дома.

– Не беспокойся, Хестер, я положу их в конюшне.

Он взглянул вверх, заметив белый луч, едва-едва пробивающийся сквозь густой туман, за лучом последовала красная вспышка. В хорошую погоду луч был заметен с моря на расстоянии двадцати одной мили. Но сегодня погоду нельзя было назвать хорошей. По крайней мере, Причард не заснул – прожектор маяка был включен.

– Хестер, пусть Сим подменит Причарда, а ты отправь парня вниз ко мне на подмогу. Мне как можно быстрее нужны одеяла и бренди, которое мы держим про запас… если ты еще не выпила его.

Хестер побледнела, а потом залилась краской. С претензией на рафинированную аристократичность, которую она обычно приберегала для гостей, она ответила:

– Как ты смеешь обвинять меня в употреблении алкогольных напитков? Ты прекрасно знаешь, что я почетный член союза «Женщины Тилламука за умеренность» хотя ты и похоронил меня заживо в этой глуши и я даже не могу посещать наши собрания.

Ее муж с отвращением взглянул на нее, но не стал напоминать о бутылке «Волшебного эликсира доктора Гамильтона», которую он нашел сегодня утром под ступеньками веранды. Так называемый тоник содержал, главным образом, спирт, но Хестер проигнорировала требование Бартоломью сохранить его про запас. Она утверждала, что он придает ей силы и улучшает самочувствие. Бартоломью больше не вмешивался. По крайней мере, так с ней можно было ладить.

1

Морская птица с черно-белым оперением, размером чуть больше голубя.

2

Штат на северо-западе США