Эпоха катастроф

Закладки
A   A+   A++
Размер шрифта

Эпоха катастроф

«Золотая серия» библиотечки газеты «Тайны XX века»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧЕРНОБЫЛЬ

ГЛАВА 1

С НЕБА УПАЛА ЗВЕЗДА «ПОЛЫНЬ»

«Чернобыль — травянистое растение, один из видов рода полынь».

Биологический словарь

«Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Откровение святого Иоанна Богослова, 8,10–11
Взрыв на станции

Двадцать шесть лет назад произошла Чернобыльская техногенная катастрофа. 26 апреля 1986 года навсегда останется мрачной страницей в истории Восточной Европы. Нет нужды рассказывать о том, что именно произошло на самой Чернобыльской атомной электростанции (ЧАЭС). Об этом написаны тома расследований, исследований и воспоминаний. Я хочу рассказать о том, как воспринималась катастрофа и что происходило в первые дни и недели после нее в Киеве. Ведь от столицы Украины до города Припять, возле которого и произошла авария, рукой подать, что называется.

Сначала, уже 27 апреля, по городу поползли невероятные слухи о взрыве на ЧАЭС. Как такой взрыв мог произойти — никто объяснить не смог, и даже мои знакомые инженеры и физики посмеивались: мол, бабьи это все россказни о том, что «от солнца оторвался кусок и летит на Землю». Но, как оказалось, в советской стране и невозможное бывает возможным: на станции действительно случился взрыв.

Удивительное зарево. Рассказ художника

Понемногу до людей доходила страшная правда о произошедшем. Мой друг, художник, оказался тем первым для меня очевидцем, который рассказал об аварии. Чудесные места для отдыха и рыбалки на реке Припять были давно любимы им — там художник отдыхал и черпал вдохновение для работы. Раннее утро 27 апреля 1986 года поразило его необыкновенными красками рассвета: багряными, красными, насыщенно розовыми… Разве мог живописец подумать, что это зарево от горящей ЧАЭС? Он признавался мне потом, что подобных цветосочетаний в жизни нигде и никогда не видел. Однако уже к полудню «вражеские голоса» в его радиоприемнике рассказывали о радиационной катастрофе где-то в районе украинского города Припять. Встревоженный, он с друзьями, свернув рыбачью палатку, через несколько часов добрался до речной пристани возле города, от которой ходили «Метеоры» на подводных крыльях и простые прогулочные корабли до Киева.

Компанию поразила странная картина: несколько кораблей стояли возле причала; суетились милиция и военные; а на эти корабли длинной вереницей шли, чтобы куда-то плыть, женщины, большинство из которых были беременными… Эвакуация! Стало понятно, что произошло нечто необычайное…

Неудавшаяся маевка

Тем временем в Киеве общая нервозность усиливалась. Наиболее дальновидные спешно уезжали из города, отправляли в другие области или в Россию своих детей. Мы же, тогда совсем молодые люди, и не думали беспокоиться. Первого мая, запасшись вином и мясом для шашлыка, наша ватага отправилась в один из киевских парков, в дальний его уголок, на маевку. А на Крещатике тем временем проходил печально известный парад, посвященный Первомаю, организованный преступным руководством УССР… Согнанные «радостные» демонстранты уже получали там свои дозы облучения…

Мой отец, бывший в курсе происходящего, останавливал меня, просил не ходить на природу, а хотя бы сидеть дома с наглухо закрытыми окнами, как это уже делали многие и многие киевляне. Но кто же остановит бесшабашную молодость? Тогда отец дал мне с собой дозиметр, который по блату достал ему весьма осведомленный во всем друг-военный, и попросил следить за радиационным фоном.

В середине дня облачность увеличилась, ветер переменился, задул с севера, из района катастрофы, и стал заметно сильнее. Я, словно предчувствуя нехорошее, наконец-то воспользовался дозиметром. Мы с ребятами ахнули — радиационный фон рос буквально на глазах. Покинув пригорок, на котором так хорошо сиделось, все разбрелись по домам.

Киев опустел

…За несколько дней город заметно опустел — в нем практически не было детей, заметно уменьшилось количество женщин. Всеми правдами и неправдами народ уходил в отпуска, брал больничные и покидал родной милый город, который вдруг стал опасен.

Масштабы катастрофы оказались ужаснее, чем можно было предположить. Все боялись радиации, и это было не фобией, возникшей на ровном месте.

В один из дней я глянул на свои любимые замшевые туфли, в которых ходил все эти дни — дни начала мира после Чернобыля. Приложил к ним дозиметр. Посмотрев на его показания, я немедленно отнес туфли на мусорку — носить их было уже опасно для здоровья. Они вобрали много радиационной пыли…

По улицам же ездили раз-два в день поливальные машины, которые каким-то специальным составом старались смыть эту вездесущую пыль. Да разве помоешь весь город?

Созревающие фрукты в городских садах, мелкие абрикосы и яблоки, которые еще зелеными так любили обрывать мальчишки, висели теперь ненужными и опасными…

Люди пили йод — капля на стакан воды, считая, что так можно поставить барьер в организме перед радиоактивным изотопом йода, которого было много в воздухе… Показывали друг другу то место из Апокалипсиса, где шла речь о «звезде полынь», и ужасались, ожидая следующих напророченных катастроф…

Все пили красное вино

Тем временем появилось еще одно «универсальное средство от радиации» — красное вино. В первые дни после катастрофы его раскупали со страшной скоростью, но потом, предвидя дефицит, вино начали завозить в Киев в неимоверных количествах — целыми автомобилями-цистернами. Разливное, оно было заметно дешевле, чем бутылочное. Одна из таких огромных цистерн с молдавским красным вином стояла, чтобы не мозолить глаза, во дворе Института зоологии, в самом центре города. Конечно, его местонахождение являлось «тайной», о которой просто обязаны были знать все. И киевляне тянулись со всякими мыслимыми и немыслимыми посудинами к этой и подобным цистернам, набирая вино литрами. В садах и скверах народ пил «радиопротектор», делился им со случайными прохожими, соседними компаниями… Странная эйфория, замешанная на опьянении, постоянном чувстве опасности и страха перед будущим — своим, своих родных и близких, своего города — охватывала всех.

Ликвидационные работы на ЧАЭС затягивались. Панические настроения в городе сменились ощущениями безнадежности, растерянности. Всем вспоминались слова Михаила Горбачева, который еще перед катастрофой на ЧАЭС посетил понравившийся ему тогда Киев и сказал горожанам на импровизированной встрече: «На курорте живете!» Словно сглазил…

Человек привыкает ко всему

Прошел май, июнь… То было лето в пустом городе. Когда в Киеве в абсолютном большинстве остались вечно поддатые мужики да пенсионеры, которым некуда и не на что было ехать, стало совсем тоскливо. Детей уже вывезли: учебный год закончился тогда досрочно. Молодые мамы с детьми уехали сами…

Весь июнь я провел в Закарпатье и в Ленинграде. А в июле вернулся в неуловимо изменившийся Киев. Все горожане уже знали слова «радиационный фон», «уровень загрязнения», «Чернобыльская зона», «радионуклиды»… Уже были первые умершие от облучения на ЧАЭС — пожарники, гасившие огонь после взрыва, милиционеры, рабочие… В больницах лежали облученные разной степени тяжести… Стало совершенно ясно, что Чернобыль — это надолго.

Но все же к сентябрю киевляне вернулись в город, дети пошли в школу. Куда же было деваться? Только вот очереди в поликлиниках стали длиннее, да у кладбищенских работников дел прибавилось… Но человек, кажется, привыкает ко всему. Жизнь в Киеве, в отличие от опустевшей навсегда, на века, Припяти, снова пошла как бы своим чередом.

ГЛАВА 2

СВИДЕТЕЛЬСТВА ЖУРНАЛИСТОВ

Все, кто был призван на ликвидацию последствий аварии на ЧАЭС, называют это командировкой на войну — войну с невидимой радиацией, способной отравить своим смертоносным дыханием весь мир.

Ее остановили, но дорогой ценой — за 26 лет ушли из жизни десятки тысяч ликвидаторов последствий аварии, а те, кто еще жив — инвалиды.

При штабе

В тот памятный июль 1986 года по дороге в Припять мы, журналисты «Волгоградской правды», строили планы: обследуем станцию и взорвавшийся реактор, побеседуем с работающими здесь земляками. Но не тут-то было. С первых шагов по Зоне нам ясно дали понять, что мы здесь лишние и только путаемся под ногами.

— Куда вы лезете, жить, что ли, надоело? — накинулся на нас новый директор АЭС Э. Н. Поздышев. Эти упреки были не только проявлением заботы о нашем здоровье. Все, что касалось причин и последствий аварии, было засекречено.

На саму станцию мы все же попали, правда, не сразу, а проведя долгое время в Чернобыле в штабе Правительственной комиссии, к которому нас вежливо-принудительно прикрепили, чтобы помочь разобраться с поступающими сводками.

Мне довелось общаться в штабе с членами комиссии: с академиком В. А. Легасовым, находившимся здесь с первых дней аварии, с другими учеными из Института атомной энергии имени Курчатова, Институтов физики Земли, биофизики и генетики РАН…

На нас, кроме товарищей из КГБ, никто не обращал внимания: сидят какие-то гражданские, в бумажках копаются. Я же мотал на ус все, о чем они спорили, включал, покашливая, магнитофон, спрятанный в кармане. В этих спорах лидировал академик Легасов.

Система не сработала…

— В ходе эксперимента, начавшегося 25 апреля, планировалось испытать возможность турбогенератора вырабатывать электроэнергию в случае возникновения аварийной ситуации, — говорил академик Легасов. — Операторы постепенно снижали мощность реактора и к середине дня вышли на половинную мощность. Вечером снижение было приостановлено, чтобы обеспечить персонал электричеством. А после 23 часов снова стали уменьшать мощность. При ее падении до 700 мегаватт должна была сработать система аварийной остановки реактора. Но не сработала… Я понятно излагаю, молодой человек? — он вперил на меня взгляд поверх очков.

Я растерянно закивал головой. Валерий Алексеевич продолжал мерить кабинет шагами. В защитной форме он мало походил на академика.

— Так вот, коллеги, — продолжил Легасов, — непонятно, почему начались сбои измерительной системы, почему произошел мгновенный провал мощности до нуля. Операторы стали увеличивать ее до 200 мегаватт, но она не поднималась. Тогда они нажали кнопку аварийной защиты, в результате чего 178 стержней-поглотителей должны были опуститься в активную зону и заглушить реактор. Но стержни опустились лишь наполовину, начался разгон реактора, неконтролируемый скачок мощности, и

26 апреля произошел мощный взрыв, которым выбило, как щепку, многотонную крышку реактора. Не сработала «зашита от дурака», поскольку операторы в начале эксперимента выключили систему аварийного охлаждения реактора. Второй взрыв разрушил здание реакторного отделения. Свет погас, но появилось странное свечение…

Шаровая молния?

— Ничего странного в этом нет, — перебил академика сотрудник Института физики Земли Е. В. Барковский. — Это была шаровая молния, влетевшая в машинный зал.

— Откуда она взялась? — взвился академик.

Присутствующие заулыбались: опять ученые сцепились!

Меж тем Барковский продолжил:

— Реактор стал эпицентром мощного антициклона и землетрясения. Это зафиксировали многие сейсмостанции. Все дело в том, что АЭС построили на тектоническом разломе Припятской гряды вопреки предостережениям геологов. Землетрясение, антициклон, а следом шаровая молния, и вывели из строя аппаратуру…

— Сбылось предостережение апостола Иоанна, — нарушил молчание мой сосед. — Недаром же говорится в его «Откровении»: «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие люди умерли от вод, потому что они стали горьки».

— Вы не открыли ничего нового, коллега, хотя многое сходится, — улыбнулся академик. — Полынь по-украински «чернобыль», вода в Припяти действительно подверглась радиоактивному заражению. Непонятно только: откуда взялась большая звезда?

— Валерий Алексеевич, — взял слово полковник КГБ. — Жители Припяти, разбуженные взрывом, увидели над станцией неопознанный летающий объект в виде огненного шара. Его успел зафиксировать местный фотожурналист.

НЛО над Чернобыльской АЭС

Вот что свидетельствуют старший дозиметрист управления дозиметрического контроля ЧАЭС Варицкий и его коллега Самойленко, которые были подняты по тревоге сразу же после взрыва: «Мы увидели в небе огненный шар ярко-латунного цвета. Он был диаметром около 6–8 метров.

Объект находился примерно в 300 метрах над реактором и вдруг направил на станцию два луча. Что примечательно, мы произвели два замера радиации дозиметрическим прибором. Первый раз, когда оказались в зоне видимости аварийного реактора. Прибор зашкаливал на отметке в 3000 микрорентген в час. Второй раз провели измерения, когда лучи прожектора летающей тарелки погасли. На этот раз дозиметр показывал цифру 800.

Как предполагают специалисты, в эпицентре взрыва, где излучение превышало тысячи рентген в час, НЛО сбил уровень радиации почти вчетверо».

Вражеская атака

— Мы также не исключаем использование потенциальным противником пучкового (лазерного) оружия, направленного с военного спутника, — продолжил полковник. — После аварии на ЧАЭС нами были пресечены попытки взять пробы земли на территории 30-километровой зоны. Выдвинуто также предположение, что причиной сбоев в работе аппаратуры реактора стала случайная высокочастотная «атака» радара секретной РЛС, находящейся недалеко отсюда.

— После того, что произошло, я готов верить во все: в НЛО, в атаку радара и в откровения апостола Иоанна, — задумчиво произнес Легасов. — Но позвольте, полковник, нам самим судить, что произошло. Я склонен полагать, что реакторы и графитовые стержни, установленные в них, имеют ряд конструктивных недостатков… Эта фраза станет известна академику А. П. Александрову, создателю реактора, который до аварии всенародно клялся, что тот безопасен на 100 процентов. Это приведет к разрыву их отношений и конфликту, в который оказались вовлеченными многие ученые. Когда Легасов, получив опасную для здоровья дозу облучения, вернулся в Москву, началась его травля в ученых кругах. Она довела его до самоубийства — он повесился 27 апреля 1988 года, во вторую годовщину аварии на ЧАЭС.

Изгнание из «Эдема»

Возле строящегося саркофага мы никого, кроме крановщиков, которые трудились в огромных, обложенных свинцовыми листами, машинах, не увидели. То и дело подъезжали бетоновозы. На крыше реактора молодые солдаты сбрасывали совковыми лопатами куски радиоактивного топлива…

Никаких защитных костюмов на них не было, только освинцованные фартуки, надетые на форму, да на лице непонятные маски. Им предписывалось буквально секунды находиться на крыше, где излучение превышало тысячи рентген в час.

Мы на себе испытали воздействие облучения: тошнило, садился голос, першило в горле, слезились глаза. Марлевые повязки-лепестки» спасали только от пыли. Из-за шума машин мы не услышали подъехавший БТР и чей-то окрик. Вздрогнув от неожиданности, мы протянули кагэбэшнику, которого видели в штабе ПК, залитые в пластик пропуска с красной полосой по диагонали и надписью: «Проход всюду».

— Немедленно покиньте объект! — взревел капитан. — Вам что, жить надоело? Корочки получите при отъезде. Я за этим прослежу.

Через пару дней мы все же повторили вылазку на станцию, узнав, что импортные роботы «сходят с ума» от радиации на крыше реактора и сваливаются вниз. Но не только это, а желание разыскать волгоградцев, которых было немало на АЭС, двигало нами. Мы направились к забою, где увидели вышедших отдышаться проходчиков. Оказалось, что температура в шахте около 50 градусов из-за близости днища реактора. Нам удалось заглянуть в забой диаметром около 1,6 метра. Проходчики передвигались по нему, согнувшись.

За секунду я стал мокрым, как мышь, так было жарко. Единственное желание — скорее убраться отсюда. Но как уйти, не узнав, для чего все это делается? На мой вопрос один из проходчиков покрутил пальцем у виска: нашел, мол, время и место. Но потом сжалился, позвал старшего дозиметриста.

На наше счастье им оказался наш земляк Ю. И. Косарев (нынешний председатель Волгоградской областной организации Союза инвалидов Чернобыля). Оказалось, в шахте бетонируют стену под фундаментом реактора, прокладывают трубы, по которым будет циркулировать жидкий азот для его охлаждения. Упаси Бог, если расплавленное топливо прорвет стенку реактора… Помимо труб охлаждения, по стенам шахты прокладываются кабели электропитания, приборы контроля.

Вскоре мы были отправлены домой, благо заканчивались сроки нашей двухнедельной командировки. Уезжали с чувством исполненного долга, хотя так и не раскрыли до конца тайну взрыва на четвертом энергоблоке. Скорее всего, это навсегда останется тайной XX века.