Под осенней звездой (пер. Благовещенская)

Автор: Гамсун Кнут Жанр: Классическая проза  Проза  Год неизвестен
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

I

Море было вчера тихо, какъ зеркало, и сегодня оно также неподвижно. Наступило бабье лто, и на остров тепло, — такъ необыкновенно тихо и тепло! Но солнца нтъ.

Прошло много лтъ съ тхъ поръ, какъ я испытывалъ такой покой, — можетъ быть двадцать или тридцать лтъ, а можетъ быть это было въ предыдущей жизни. Но когда-то раньше, думаю я, мн наврное пришлось вкусить этого покоя, такъ какъ я брожу здсь и напваю и въ восторг отъ каждаго камня, отъ каждой травинки, а эти послднія, повидимому, тоже обращаютъ на меня вниманіе. Мы — старые знакомые.

Когда я иду по заросшей тропинк черезъ лсъ, то сердце мое переполняется неземной радостью. Я вспоминаю пустынное мсто на берегу Каспійскаго моря, гд я однажды стоялъ. Тамъ было то же, что и здсь, и тяжелое свинцовое море было неподвижно, какъ и теперь. Я пошелъ лсомъ и вдругъ растрогался до слезъ, и въ восторг я твердилъ все время: «о Боже, если бы мн когда-нибудь снова пришлось возвратиться сюда!»

Словно я уже когда-нибудь раньше тамъ бывалъ.

Но, можетъ быть, я былъ перенесенъ давнымъ-давно изъ другой страны, гд лсъ и звзды были такіе же; быть можетъ, я былъ цвткомъ въ лсу или жукомъ, который жилъ на акаціи.

А теперь я здсь. Я могъ быть птицей, которая пролетла весь длинный путь. Или же я могъ быть зернышкомъ въ какомъ-нибудь плод, который былъ присланъ персидскимъ купцомъ.

И вотъ я вдали отъ городского шума, отъ сутолоки, отъ газета, отъ людей — я бжалъ отъ всего этого, потому что меня снова потянуло въ деревню, въ одиночество, — вдь я самъ изъ деревни. «Вотъ увидишь, какъ теб будетъ хорошо!» — думаю я и преисполненъ самыми радужными надеждами. Ахъ, я уже бжалъ когда-то такимъ образомъ и снова возвратился въ городъ. И снова бжалъ.

Но теперь я принялъ самое твердое ршеніе добиться полнаго успокоенія, чего бы мн это ни стоило. Я поселился пока въ одной изб, и старая Гунхильдъ — моя хозяйка.

Рябиновыя деревья со сплыми коралловыми ягодами разсяны но всему хвойному лсу. Ягоды падаютъ съ нихъ цлыми кистями и тяжело шлепаются о землю. Он сютъ себя сами, и ихъ такое невроятное изобиліе: на одномъ только дерев я насчитываю боле трехсотъ кистей. А кругомъ на пригоркахъ стоятъ еще голые цвты, которые ни за что не хотятъ умирать, хотя время ихъ уже давно прошло. Но время старой Гунхильдъ также давно уже прошло, а разв похоже на то, что она собирается умирать? Она суетится и хлопочетъ, словно смерть не иметъ къ ней никакого отношенія. Когда рыбаки стоятъ въ залив и смолятъ свои мережи или красятъ лодки, старая Гунхильдъ идетъ къ нимъ покупать рыбу; правда, глаза ея потухли, но зато у нея сохранились пріемы заправскаго купца.

— Что стоитъ сегодня макрель? — спрашиваетъ она.

— То же, что и вчера, — отвчаютъ ей рыбаки.

— Ну и оставайтесь съ вашей макрелью!

И Гунхильдъ направляется домой.

Но рыбаки отлично знаютъ, что Гунхильдъ вовсе не принадлежитъ къ числу тхъ, кто только притворяется, что идетъ домой. Она уже раньше не разъ уходила въ свою избу, не оглянувшись даже. А потому они кричатъ ей:

— Эй, послушайте! пусть сегодня будетъ семь макрелей въ полдюжин, такъ какъ вы старая покупательница.

Тогда Гунхильдъ покупаетъ рыбу.

На веревкахъ развшаны красныя юбки и синія рубахи и блье невроятной толщины; все это спрядено и соткано на остров старыми женщинами, которыя живутъ еще до сихъ поръ. Но вонъ тамъ висятъ также нижнія сорочки безъ рукавовъ; въ нихъ такъ легко посинть отъ холода. А вонъ тамъ маленькая шерстяная кофточка, которую можно вытянуть въ веревочку. Откуда взялись эти странныя вещи? Он принадлежатъ дочерямъ, молодымъ модницамъ, которыя выслужили себ эти вещи въ город. При осторожной и рдкой стирк он выдерживаютъ цлый мсяцъ. А когда он покрываются дырами, то въ нихъ испытываешь пріятное ощущеніе наготы.

Зато не приходится шутить съ башмаками старой Гунхильдъ. Она обращается черезъ извстные промежутки времени къ одному рыбаку, своему ровеснику и единомышленнику, и онъ ставитъ ей новыя подметки и новые вещи и смазываетъ башмаки такъ щедро особенною мазью, что никакая вода не можетъ справиться съ ними. Я видлъ, какъ варится эта мазь: она состоитъ изъ сала, дегтя и смолы.

Вчера, когда я бродилъ по берегу залива и смотрлъ на плавающія дрова, на раковины и на камни, я нашелъ вдругъ маленькій осколокъ зеркала. Какъ онъ попалъ сюда, я не понимаю; но онъ производитъ впечатлніе какого-то недоразумнія и лжи. Не могъ же какой-нибудь рыбакъ привезти его въ лодк сюда, выбросить на берегъ и опять ухать! Я оставилъ его лежать тамъ, гд онъ лежалъ. Видно было, что это осколокъ отъ простого зеркала, можетъ быть, отъ коночнаго. Было когда-то время, когда стекло было грубое и зеленое и считалось рдкостью. Будь благословенно доброе старое время, когда хоть что-нибудь могло быть рдкостью.

Но вотъ на южной оконечности острова, надъ рыбацкими избушками началъ подниматься дымъ. Наступилъ вечеръ, варится каша. А по окончаніи ужина благоразумные люди пойдутъ спать, чтобы на слдующій день вставать съ ранней зарей. Это только легкомысленная молодежь перебгаетъ еще изъ избы въ избу и теряетъ драгоцнное время, не понимая своей собственной пользы.

II

Сегодня къ берегу причалилъ человкъ; онъ будетъ красить домъ. Но старая Гунхильдъ такая дряхлая и такъ страдаетъ отъ ревматизма, что она попросила его сперва наколоть ея дровъ на нсколько дней. Я самъ часто предлагалъ ей наколоть дровъ, но она находитъ, что я слишкомъ хорошо одтъ, и она ни за что не хотла выдать мн топоръ.

Новоприбывшій маляръ — маленькій, плотный человкъ съ рыжими волосами и безъ бороды. Въ то время какъ онъ колетъ дрова, я стою у окна и наблюдаю за нимъ. Когда я открываю, что онъ разговариваетъ самъ съ собой, я выхожу изъ дому и прислушиваюсь къ его голосу. Если онъ ударяетъ мимо, то онъ остается къ этому равнодушнымъ, но если онъ ударяетъ себя по колнамъ, то онъ сердится и говоритъ: «Чертъ! Дьявольщина!» посл чего онъ оглядывается и вдругъ начинаетъ напвать, чтобы скрыть то, что онъ сказалъ.

Однако я знаю этого маляра. Но какой же онъ къ чорту маляръ? Это Гриндхюсенъ, одинъ изъ моихъ товарищей по проведенію дороги въ Скрей.

Я подхожу къ нему, онъ узнаетъ меня, и мы вступаемъ съ нимъ въ разговоръ.

Это было много, много лтъ тому назадъ, когда мы работали вмст, Гриндхюсенъ и я, надъ проведеніемъ пороги; это было въ нашу раннюю молодость. Мы отплясывали по дорог въ самыхъ плачевныхъ башмакахъ, ли что попало, и только тогда, когда у насъ бывали деньги. Но если у насъ еще сверхъ этого оставались деньги, то мы устраивали балъ, который продолжался всю ночь съ субботы на воскресенье, и къ намъ присоединялись наши товарищи по работ, а хозяйка дома такъ хорошо торговала кофе, что богатла. А затмъ мы работали бодро и весело всю недлю и ждали субботы. Надо сказать, что Гриндхюсенъ былъ большой охотникъ до двушекъ и гонялся за ними, какъ рыжій волкъ.

Помнитъ ли онъ еще время, проведенное нами въ Скрей?

Онъ смотритъ на меня и нкоторое время наблюдаетъ за мной. Мн не сразу удается вовлечь его въ свои воспоминанія.

Да, онъ помнить Скрейю.

— А помнишь ты Андрея, Фила и Спираль? А помнишь ли ты Петру?

— Кого?

— Петру, которая была твоей возлюбленной?

— Ее-то я помню. Въ конц-концовъ она при мн и осталась.

Гриндхюсенъ снова начинаетъ колоть дрова.

— Такъ она при теб осталась?

— Ну, конечно. Ничего другого не оставалось… Но что я хотлъ сказать? Да, ты, я вижу, сталъ важнымъ бариномъ?

— Это почему ты думаешь? Платье? Но разв у тебя самого нтъ воскреснаго платья?

— Сколько ты заплатилъ за это платье?

— Я не помню, но не очень много, хотя я и не могу сказать наврное, сколько именно.

Гриндхюсенъ смотритъ на меня съ изумленіемъ и начинаетъ смяться.

— Такъ ты не помнишь, сколько ты заплатилъ за свое платье?

Но вдругъ онъ длается серьезнымъ и прибавляетъ, качая головой:

— Нтъ, этого не можетъ быть. Вотъ что значить быть богатымъ!

Старая Гунхильдъ выходитъ изъ избы, и когда она замчаетъ, что мы теряемъ время за болтовней, она отдаетъ Гриндхюсену приказаніе приступить къ окраск дома,

— Вотъ какъ, — ты, значитъ, превратился теперь въ маляра? — говорю я.

Гриндхюсенъ ничего не отвчаетъ на это, и я понимаю, что сказалъ нчто лишнее въ присутствіи постороннихъ.

III

Онъ шпаклюетъ и краситъ въ продолженіе нсколькихъ часовъ, и вскор маленькая избушка на сверномъ берегу острова принимаетъ нарядный видъ и издалека сіяетъ свжей красной краской. Во время послобденнаго отдыха я отправляюсь къ Гриндхюсену съ выпивкой. Мы ложимся на землю, болтаемъ и куримъ.

— Маляръ? Я вовсе не маляръ, — говоритъ онъ. — Но когда меня спрашиваютъ, сумю ли я выкрасить стну избы, то я, конечно, отвчаю, что сумю. А если меня кто-нибудь спроситъ, сумю ли я то и сё, то я такъ же отвчу, что умю. А у тебя отличная водка, скажу я теб.

Его меня и дв дочери жили на разстояніи мили отъ острога; онъ ходилъ къ нимъ каждую субботу. Его дочери были уже взрослыя, а одна изъ нихъ была замужемъ, и Гриндхюсенъ былъ ддушкой. Онъ долженъ былъ два раза покрыть краской избу Гунхильдъ; а потомъ онъ намревался итти въ усадьбу священника, гд онъ подрядился рыть колодецъ. Работы было всегда достаточно по деревнямъ — то тутъ, то тамъ. А когда наступала зима, онъ шелъ въ лсъ рубить деревья или же отдыхалъ нкоторое время, ожидая, не подвернется ли какая-нибудь работа. Семья его была не велика, и онъ всегда надялся какъ-нибудь пробиться.

— Если бы я только имлъ возможность, то я купилъ бы себ инструменты, необходимые для каменщика, — сказалъ однажды Гриндхюсенъ.

— А ты разв и каменщикъ также?

— Вовсе я не каменщикъ. Но когда колодецъ будетъ вырытъ, то придется выстилать его камнемъ.

Я брожу по острову и, по своему обыкновенію, думаю о томъ и о другомъ. Покой, покой! Мн кажется, что каждое дерево въ лсу изливаетъ на меня небесный покой. Я замчаю, что маленькихъ птичекъ остaлось очень мало; только вороны молча перелетаютъ съ мста на мсто и тяжело опускаются на землю. Отъ времени до времени кисти рябины падаютъ съ деревьевъ и тонутъ въ густомъ мх.

Быть можетъ, Гриндхюсенъ и правъ, что человкъ всегда можетъ какъ-нибудь пробиться и приспособиться. Я не читалъ газетъ дв недли, а я живу тмъ не мене, мн даже хорошо, я совершенствуюсь въ смысл пріобртенія внутренняго мира, я пою, я стою съ непокрытой головой и любуюсь по вечерамъ на звздное небо.

Въ послднія восемь лтъ я сидлъ въ кафе и возвращалъ лакеямъ вилку, когда она не была достаточно чиста, но здсь у Гунхильдъ я вилки не возвращаю! «Замтилъ ли ты, — говорю я самъ себ, - что когда Гриндхюсенъ зажигалъ трубку, то онъ держалъ въ пальцахъ спичку, пока она не сгорла почти вся, и при этомъ онъ не обжегъ себ пальцевъ?» Я обратилъ вниманіе также и на то, что по его рук ползла муха, но онъ ее не согналъ, а можетъ быть, онъ даже и не почувствовалъ ея. Вотъ какъ настоящій мужчина долженъ относиться къ мухамъ.

Вечеромъ Гриндхюсенъ садится въ лодку и отчаливаетъ отъ острова. Я брожу по берегу залива, напваю, бросаю въ воду камни и вытаскиваю на берегъ плавающія полнья. Небо усяно звздами, и луна ярко сіяетъ. Часа черезъ два Гриндхюсенъ возвращается, и въ лодк у него цлая коллекція инструментовъ. «Онъ наврное гд-нибудь стащилъ ихъ», — думаю я. Мы длимъ между собою ношу, взваливаемъ ее себ на плечи и прячемъ инструменты въ лсу.

Между тмъ, наступила ночь, и мы расходимся по домамъ.

На слдующій день домъ окончательно выкрашенъ, но чтобы выработать полный день, Гриндхюсенъ идетъ рубить дрова до шести часовъ. Я беру лодку Гунхильдъ и отправляюсь на рыбную ловлю, чтобы не присутствовать при его уход. Рыба не ловится, мн холодно, и я часто смотрю на часы. «Ну, теперь его уже тамъ больше нтъ», — думаю я и около семи часовъ отправляюсь домой. Оказывается, Гриндхюсенъ уже переправился на материкъ; онъ окликаетъ меня съ берега и прощается со мной.

Мое сердце радостно забилось, словно раздался голосъ изъ далекой поры молодости, изъ Скрейи, звучавшій цлый вкъ тому назадъ.

Я переправляюсь къ нему на лодк и говорю:

— Справишься ли ты одинъ съ рытьемъ колодца?

— Нтъ, мн придется взять еще кого-нибудь съ собой.

— Такъ возьми меня! — сказалъ я. — Подожди здсь, я только пойду разсчитаюсь.

Но едва я отчалилъ отъ берега, какъ Гриндхюсенъ крикнулъ мн:

— Нтъ, уже надвигается ночь. А кром того, ты врно болтаешь зря?

— Подожди нсколько минутъ. Мн необходимо только създить на островъ.

И Гриндхюсенъ услся на берегу залива. Онъ врно, вспомнилъ, что у меня оставалось еще немного отличной водки въ бутылк.