Санькино лето

Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Санькино лето (повесть)

Глава первая. Прозвище всех Губановых

Ну вот, затеяли потасовку! В такой неудобный момент приходится знакомить читателя с героями нашей повести. Санька Губанов — настырный забияка — скосил под ножку длинного и неповоротливого Валерку Никитина, молотит ему в бока конопатыми кулаками.

Руки у него до самых локтей краплены конопушками и лицо — тоже. Волосы светло-рыжие, напоминают пересохшую августовскую траву, уши большие, оттопыренные, шелушатся от загара, но больше всего заметны на Санькином лице толстые, будто распаренные губы. Такие у всех у них в роду.

— Постой, Губан, дай только вырваться! Пусти, говорят! — Валерка пытается приподняться на четвереньки.

— За Губана еще получай! — пуще злится и сопит Санька, воинственно раздувая ноздри.

Валерка выше ростом, но узкоплеч, бледнолиц, все время застенчиво моргает, словно не может промигаться. Трудно ему вывернуться из-под цепкого Саньки, елозит по молодой траве коленками и локтями, зазеленился.

— Будешь еще обзываться? Будешь?

— Да ладно тебе!

— Нет, скажи! Мне торопиться некуда, еще покатаюсь на тебе верхом.

— Ну, не буду.

Поплатился Санька за свое великодушие. Вскочив на ноги, Валерка со всей обиды влепил ему звонкую оплеуху и кинулся наутек, когда очутился на безопасном расстоянии, снова принялся за свое:

— Губан! Все равно — Губан! Я больше не вожусь с тобой, понял?

— А я — с тобой. Ты еще у меня получишь.

— Испугал!

— Попробуй подойди к нашему дому!

— Сиди теперь один.

— Вечером мне папка даст самому на мотоцикле проехать, позавидуешь, — хвастливо заявил Санька.

— Я не хуже твоего на легковой машине прокачусь, — не сдавался Валерка, имея в виду «газик», на котором ездит его отец, агроном.

— Машина-то совхозная, а мотоцикл у нас свой.

Они бы пререкались и дальше, если бы Валерку не позвала мать. Не подумайте, что Санька с Валеркой всегда так недружелюбны, напротив, и дня не могут прожить друг без друга. В школе сидят за одной партой, нынче шестой класс закончили. У себя в Заболотье их только двое сверстников, ребят постарше нет, с малышней самим не интересно водиться. В том, что они — друзья, мы еще убедимся, а драка, как всегда, получилась из-за пустяка.

Отец Санькин привез к избе столбы для нового тына; Санька с Валеркой помогали копать ямы — неподатливая работа, весь час пропыхтишь над одной ямой: сначала надо снять черную дернину, потом пойдет плотный, как халва, ил, а в самом низу — красная глина. Как только попала она мальчишкам в руки, тотчас сломили они по рябиновому пруту и давай пулять глиняными шариками — знакомая каждому забава. Налепил глину на кончик прута, размахнулся — просвистит разрубленный воздух, шарик взовьется так высоко, что потеряется из виду, словно ты наделен какой-то чародейной силой. Ребята старались докинуть до пруда, который в низинке, под огородами, иногда это удавалось, и на фольговой глади воды вспыхивали белые бурунчики, возмущавшие ее спокойствие. Занятно. О драке и не думали, но как-то получилось, что, замахиваясь, Валерка нечаянно хлестнул прутом Саньку, тот сразу набросился с кулаками…

Одному стало не интересно и ямы копать и обстреливать пруд, присел на столб, перекатывая в ладошках глину. Ухо горело, как ошпаренное.

Из дому вышел погреться на солнышке дед Никанор, тихонечко ширкает коротко обрезанными валенками по тропке, подпирается отполированным, как кость, падогом. Длинная сатиновая рубашка подпоясана узким ремешком. Древний старик, кровь потемнела в жилах, муть оседает в глазах, волосы сивые с прожелтью. Говорят, Санька похож на деда. Губы-то уж точно дедовы, только у того потрескались, высохли.

— Опять с Валеркой поцапались?

— Да ну его!

— Ухо-то покраснело, видно, крепко он тебя причастил. Ничего, битая посуда дольше живет.

— Я ему тоже навтыкал, будь здоров! — Санька храбрился, но все-таки испытывал некоторый стыд перед дедом. Больше всего досадно, что нет у Валерки прозвища: из его фамилии ничего не сочинишь. Никитин.

— Дедушка, придумай какое-нибудь прозвище Валерке, — вдруг попросил он.

— Кхе! Чудная ты голова! — ухмыльнулся дед. — Это зачем? Старику уж совсем не пристало заниматься этим.

— А чего он дразнит меня Губаном?

— Ну и пусть дразнит! Хоть горшком назови, только в печку не ставь. И меня эдак обзывали: у нас природа такая и фамиль-то не зря взялась. Это прежде, еще при моем прадедушке, было, приехал в Заболотье барин, собрал по какому-то делу сход, стали мужики голосовать — половина не поднимает рук. В чем дело, спрашивает. Почему не голосуете? А мы, отвечают, батюшка, поротые, стало быть, не имеем на то права. С сегодняшнего числа, говорит, я отменяю порку, и стал спрашивать фамильи мужиков: все повторяют одно и то же — Евдокимов, Евдокимов, Евдокимов… Не понравилось это ему, взял и придумал разные фамильи. Прадеда моего, Никиту Филимоновича, Губановым записали. Видишь, отколе оно пошло? — Дед Никанор потряс в воздухе крюковатым пальцем, причмокнул с сожалением.

— Значит, барин тот виноват, не мог уж придумать получше, — огорчился Санька, сознавая непоправимость положения. Позавидуешь Валерке, его прадеды не жили в то время в Заболотье.

И представилось, как смирно стояли Заболотские мужики перед приметливым барином, а тот, ровно бы в насмешку, давал им фамилии-прозвища. Сколько Губановых было, сколько еще будет, и всем страдать из-за него.

— Да ты не тужи, — обнял за плечо дедушка, — вот выучишься, может, станешь большим человеком, будут величать Александром Степановичем. Время теперь справедливое: по делам ценят человека.

«Легко рассуждать ему, сам-то совсем не учился. Не дождешься конца этой учебе. Валерка перешел в седьмой без хвостов, а мне осенью пересдавать русский, — тоскливо подумал Санька. — Еще раз изложение придется писать, можно засыпаться, тогда оставят в шестом».

Каникулы только начались, впереди целое лето, да не погуляешь без заботы: надо долдонить правила. Разве полезет что-нибудь в голову, если манит на улицу, если за деревенской околицей играет серебристым стрежнем Талица? После паводка она присмирела, течет степенно, не подминая густые ивняки, не вспениваясь под глинистыми кручами. Вода высветлилась, прогрелась на песчаных плесах, стайки ельцов и плотвы, томившиеся всю зиму в тесноте омутов, поднялись на мель к перекатам. По берегам черемуха роняет цвет, в иных местах запески будто снегом припорошены. Самый клев. Гуляет, плещет на зорях рыба, искушая мальчишек.

Нет, в такую пору лучше не брать в руки учебники, лучше спрятать их с глаз долой, чтобы не портили настроение.

Глава вторая. Изложение про степь

Из-за рыбалки и завалил Санька русский язык. В тот день, не ведая, что класс пишет изложение, он преспокойно удил возле бывшей плотины ельцов: запамятовал про контрольную. Клев, как на грех, был отменный, проворные ельцы с лета хватали ручейника: с десяток Санька отправил уже в полиэтиленовый мешочек, прижатый камнем. Да младший брат Андрюшка поймал штуки три, у того то и дело рыба срывается, пришлось разок стукнуть по шее, чтобы рот не разевал.

— Шевели своими граблями! Силешки, что ли, нет? Вытягивай навыхлест. Только рыбу пугаешь, как чучело огородное. Уж которая сорвалась, та ни в жизнь не клюнет больше.

— Хватит тебе! Всегда так, когда ты злишься, хуже бывает. Я бы твоей-то удочкой…

— «У-гу-гу»! — гнусавым голосом передразнил Санька. — Дрыхнул бы себе дома, а то напросился.

Андрюшка упрямо хлопает белесыми ресницами, с волнением ожидая следующей поклевки, подталкивает кверху козырек кепки, сползающий на глаза. По правде разобраться, какой спрос с такого рыбачка? Взял его Санька с собой, потому что в последние дни учебы Валерку Никитина на реку не отпускают — зубрит. С Валеркой, конечно, интересней, тот знает толк в рыбалке, и снасти у него хорошие: жилки и крючки отец привозит ему из города, когда бывает там по совхозным делам.

Оседлав бревно, Санька внимательно следит и за своим и за братишкиным поплавком; солнце, отражаясь с воды, резко бьет в глаза, но заметно, как мелькают черные спинки ельцов, и все кажется, что самая крупная рыбина еще не клюнула. В этом ожидании какой-то необыкновенной удачи и заключается рыбацкий азарт.

Сладко пахло черемухой. Березняк, где всегда срезали удилища, окутался мелкой, в копеечную монету, светло-зеленой листвой. Прилетевшие на лето птицы хлопотливо обживали берега Талицы: ни на минуту не умолкали их голоса. От быстрины набегала мелкая волна, размеренно всхлипывала под бревнами, сосала берег.

Вдруг возле ивы в заводюшке точно камень бултыхнулся. Саньку как ветром сдуло с бревна, нацепил только что пойманного живца на трехкрючье, осторожно подкинул туда, под куст. Заметался поплавок, стригнул сначала в сторону, потом медленно пошел в глубину. Санька весь напрягся затаив дыхание: вот-вот ударит в руки знакомая дрожь. Надо дать ходу и не спешить, чтобы щука наверняка села на крючок.

— Взяла? — спросил полушепотом подбежавший Андрюшка.

— Ага.

— Так тащи!

— Погоди, заглотит как следует.

Напрасно не послушал Санька совета. Когда наконец решился потянуть удочку на себя, леска немного подалась — в этот момент он ощутил, как на ее конце бьется крупная рыбина, — и вытянулась в струну.

— Никак не вытащить?

— Зацеп получился, наверно, в коряги увела.

— Чего теперь делать?

— Ты держи удочку, а я попробую нырнуть и отцепить.

— Не выдумывай! Вода-то как ледяная, да и глубоко тут, — опасаясь за брата, сказал Андрюшка. — Наплевать и на щуку.

— Ну нет, я ее не упущу просто так! — решительно заявил Санька, скидывая с себя одежду.

Попробовал ногой воду — жгучая. А нырнуть каково? Если бы летом, это просто. Рассусоливать некогда, набрал в грудь воздуху, бултыхнулся прямо с берега, держась одной рукой за леску. Колючий холод и страх сжали тело, так что Санька едва не рванулся обратно, но вытерпел: и перед братишкой стыдно трусить, и щуку хочется выудить.

Открыл глаза — растворенное желтой мутью в воде солнце просвечивало глубину омута, он пугал и заманивал Саньку. Рука, скользившая по леске, наткнулась на сучок коряги, сумел отломить его и тотчас увидел, как совсем рядом сверкнула белым брюхом щука и затаилась справа от бревна-топляка, словно бы нацелилась на Саньку выпученными зелеными глазами. Здесь, под водой, она показалась страшной, как акула. Метнулся кверху, лихорадочно подгребая руками, будто зубастая щука могла цапнуть за ноги.

— Скорей! Вырывается! — суматошно призывал на помощь Андрюшка.

Санька выхватил у него удилище, пятясь на берег, протаранил щуку по запеску и траве, подальше от воды. И тут пружина, сжимавшая Саньку, словно бы сорвалась: он подпрыгнул, энергично рубанув в воздухе кулаком, как это делают по примеру Пеле все футболисты, когда забивают драгоценный гол, и выкрикнул, шалея от восторга:

— Ура-а!

То же самое повторял Андрюшка, по-дикарски прискакивая вокруг щуки. Что там ельцы! Мелюзга. Санька посмотрел по сторонам, ища в свидетели кого-нибудь повзрослей братишки и — надо же так случиться — заметил подбегавшего Валерку: легок на помине! У Саньки рот до ушей, приподнял щуку — на, полюбуйся! Но Валерка только рукой на нее махнул, запыхавшись, еле выговорил:

— Бросай все! Годовая контрольная по русскому сегодня! Неужели забыл?

— Как это? Я думал, завтра.

— Рехнулся, что ли? Уже изложение пишут, а я за тобой побежал. Так и знал, что ты на плотине!

Это было подобно грому средь ясного дня. Сразу померкла радость, и почему-то вспомнились слова дедушки о том, что увидеть щуку во сне — не к добру, «что-нибудь ощучит». А тут живую вытащил, и вовсе жди беды.

— Андрюха, забирай удочки и рыбу, мы в школу побежим, — распорядился Санька.

От плотины до села километра четыре, скоро ли дотопаешь? На крыльях бы лететь. Санька мчался впереди, впопыхах охлестывал лицо и руки ветками деревьев.

— Потише ты, — сдерживал Валерка. Он умотался, пыхтел будто паровоз; лицо совсем побледнело, как с испугу, жидкие волосы прилипли ко лбу, новая голубая тенниска взмокла. Без передышки бежал от села до реки и обратно.

«Прогорит он из-за меня, зря только мучается, — виновато думал Санька. — Может обоих не допустить Виктория Борисовна до контрольной».

Девчонки из их класса уже суетились возле школы, обступили встревоженно:

— Ой, мальчишки, что вам будет! Виктория Борисовна такая сердитая! Идите, пока она в классе.

У дверей попереминались, чтобы малость выровнялось дыхание. Санька, как перед нырянием, набрал в грудь воздуху и шагнул через порог, прикрывая кепкой разорванную на коленке штанину. Видок у него был не ахти: потертая вельветка, драные кеды, замызганные речным илом.

— Где это вы пропадали, голубчики? — строго изломила брови учительница. — И почему в таком виде, Губанов?

— На рыбалке был, Санька, потупившись, шмыгнул носом. — Думал, что завтра — контрольная.

— А ты, Никитин?

— Я за ним бегал.

— То, что хотел выручить товарища, похвально, но и сам себя наказал: обоим поставлю по двойке.

— Виктория Борисовна, разрешите написать изложение сейчас. Честное слово, не знал!

— Разрешите…

Учительница стоит около подоконника в какой-то горделиво-неумолимой позе: руки скрестила на груди, тонкие губы ржала в ниточку, взгляд холоден. Отвернулась к окну, точно они раздражали ее одним своим видом, но после некоторого размышления сказала:

— Садитесь. На разные парты.

И стала читать отрывок из какой-то книги про степь, потом еще раз повторила текст, выделяя интонацией каждое слово. Красиво было рассказано о том, как просыпается утренняя степь, как наполняется она красками, запахами, звуками. Казалось бы, что хорошего, если вокруг — ни кустика, ни деревца? Пока читала учительница, картина утренней степи представлялась Саньке заманчивой, яркой, но лишь кончилось чтение, все расплылось, стерлось. Так бывает, когда смотришь и удивляешься на разноцветный, многообразно меняющийся рисунок в калейдоскопе, а после по любопытству разберешь его и разочарованно высыплешь в ладонь щепотку обыкновенных битых стекол.

Трудно писать о том, чего в жизни не видел. Вот об утре на Талице Санька сумел бы, потому что встретил на реке сотни зорь. «В степи душисто пахнет чабрецом, — писал он, не зная, каково собой это растение. Подумал и поправил: — Чебрецом». Пошевелил ноздрями, будто хотел почувствовать этот ароматный запах: в классе пахло лишь духами Виктории Борисовны.

Надо было написать, как над степью появляется солнце. В Заболотье оно всегда встает из-за реки, из темного бора, и по-иному представить себе его восход Санька не может. Странное дело, писал он одно, а видел другое, да еще не шла из головы щука, почему-то вдруг взяло беспокойство, что Андрюшка упустит ее: живая ведь осталась на берегу.

Жарко. Пот гонит после такой пробежки. Крупная капля стряхнулась с носа прямо на страницу. Клякса! Что торопись, то хуже; пришлось начать изложение заново.

Валерка — тот строчит вовсю, только успевает утираться рукавом. Сидеть бы, как всегда, вместе. Учительница прошлась между партами, предупредила:

— Закругляйтесь!

Куцее получилось у Саньки изложение, всего полторы странички. Закончил кое-как, впопыхах. Если бы без ошибок, может быть, и сошло бы. Виктория Борисовна тут же прочитала его и, покачав головой, вздохнула:

— Тебе, Губанов, придется летом заниматься русским языком, в конце августа настоящий экзамен устрою. Если не хочешь стать второгодником, учи всерьез.

Когда вышли на улицу, солнце будто бы потускнело. Как побитые поплелись домой, даже разговаривать не хотелось. «Угораздило меня с этой рыбалкой! — досадливо думал Санька. — Щука тут, конечно, ни при чем: русский у меня всегда хромал. Валерка вот сумел написать, этого хоть разбуди да спроси — любое правило знает».

— Дома что скажешь? — спросил Валерка. — Давай пока молчать.

— Все равно не скроешь, потому что отец каждый день бывает в селе: доложит ему учительница.

Посидели в поле на старом телеграфном столбе. Ничего не смогли придумать утешительного.