Журавлиная родина

Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Поэт-охотник Сергей Тимофеевич Аксаков полагал, что охотником надо родиться, так же как поэтом. И, конечно, немалое значение имеет тут место рождения.

Алексей Ливеровский родился на берегах Невы и все детство провел в деревне Лебяжье на южном берегу Финского залива. Неспроста эта деревня носит такое поэтическое название. Искони ранней весной, когда еще не весь залив освободился ото льда, против этого места на песчаных отмелях останавливаются стада лебедей. Серебром отливают их могучие крылья, и серебряными трубами звучат в поднебесье их могучие голоса. Здесь пролегает «великий морской путь» перелетных из жарких стран на родину — в студеные полночные края. Осенью здесь тоже валом валит морская птица, совершая обратный путь с рожденной у нас молодежью.

По всему побережью здесь живописные названия мест: Лебяжье, Красная Горка, Черная Лахта, Серая Лошадь. И есть у этих мест еще одно свойство: поразительное сочетание моря и леса.

Одно из самых поэтических лесных таинств — глухариный ток. Весной в лесу на темнозорьке чуть слышится страстная до самозабвения, до минутной глухоты песня огромного бородатого петуха. И есть ли еще на свете место, где эту песню услышишь под аккомпанемент ритмичного плеска морской волны и далеких лебединых труб?

Здесь — на золотом берегу Лебяжьего, в его прекрасных борах и рощах вырастали люди, влюбленные и в лес и в море, становились певцами их. Ливеровский остался охотником на всю жизнь. Он не только слушает и понимает бессловесные голоса земли и моря, но и переводит их людям, не глухим к музыке родной земли.

Последние годы Ливеровский облюбовал себе для жилья и охоты Новгородчину — чудесный край лесов и озер. Древняя Новгородчина пленила его не только красотой своих пейзажей, но и языком деревенского люда. Говорят новгородцы на наречии, едва ли не самом старинном во всем русском языке. Многие их слова как бы прямо растут из земли, из леса. Особенное это наречие хорошо чувствует Ливеровский, и, когда он рассказывает свежие лесные новости, нам кажется, что слышим их мы из уст древнего новгородского рыбаря или ушкуйника.

В. Бианки

ДОРОГИ И ТРОПЫ

Дороги и тропы

В наших краях рытых дорог еще мало, больше наезженные.

Деды пробивали в лесах путики-тропы, чтобы ходить по силкам. Протаптывали вдоль сосновых релок, по сухим омежкам, где зверь и птица держатся и где идти поудобнее — ноге легче.

Придет удача, завалит охотник по порошке крупного зверя, по путику на санях за тушей пробирается. Подрубит кое-где, почистит — вот и зимник готов. Летом по зимнику на телеге проедут за толстой осиной для челна или за пчелами, там подкинут, тут подмостят, вот и тележник — колесная дорога. От новой дороги протянутся свертки, от них тропинки во все стороны, кому куда надо, — мало ли в лесах дела!

Теперь любому ездоку скажут:

— Валяй, валяй, дорога хоженая, езженая; только лучше ночуй у нас, на свету ехать по той дороге удобнее.

Особо хвалить наши дороги нельзя.

Дед Осип говорил:

— Ты считай не по пути, а по дороге: хорошая — значит, близко; болотцем протянулась — выходит, далеко. Ты спрашивал: как до Колмышина ближе — в е рхом или озерной поймой? Точно сказать не могу. Живу здесь восьмой десяток, все думал, ближе озерной дорогой, а вот намедни плотник там шел — не понравилось, говорит, далеко.

И верно. Недавно у нас новую дорогу пробили. Дорога копаная, канавная; от Внута до Брода, через рекшинские пожни как кнутом простегнута, а там поворот.

Во Внуте нам полпути, у Максима чай пьем.

Весной ехали. Максим провожал, с крыльца направил:

— По новой дороге не езжай, она вся открытая, на припеке, пала совсем. Валяй логами, там еще снег нетронутый.

Летом Внуто проезжали, и тут Максим советует:

— Прямо не вздумай ехать. Время стояло сухое, вся грязь глобами взялась. Растрясешь и груз, и бабу. Езжай логами, помягче травой-то.

Осенью едем, Максим опять свое:

— Логами двигай. Большак машины разбили, по ступицу жидель, гляди передки вывернешь.

Зима пришла. Опять через Внуто путь. Вот уж теперь, думаю, поедем новой дорогой и Максим не поперечит. А он меня на смех:

— Как по новой? Она сейчас без последствий. Люди через мох по зимнику напрямую ездят. Мно-ого ближе…

Нет, нельзя еще наши дороги хвалить.

Девочкина тропинка

Сырой ольшаник гудел от комаров, и я облегченно вздохнул, когда выбрался на большую дорогу перед самой деревней.

Во дворе последнего дома у колодца девочка стирала куклу.

— Доченька, как в Опарино попасть?

Девчурка испытующе осмотрела меня глазами, голубыми, как цветущий лен, забросила куклу на крышку колодца сушиться и, захватив попутно с крыльца кота, повела в глубь двора к забору.

За забором в крапиве оказалась тропинка узенькая — только курице прошмыгнуть. Перелезли мы изгородь, пробились сквозь крапиву, еще одну изгородь миновали, по камушкам ручей проскочили и вышли на большак, на ту самую дорогу, что привела к девочкиному дому, только чуть подальше, за углом.

Хороша девочкина тропинка, правильная. Путь не короче, а на душе теплей.

Долго махала рукой девочка с льняными глазами, одной рукой. Под другой неудобно, но дружелюбно и молча висел большой серый кот.

«Скилометра»

Понадобилось мне в Колмышино сходить. Отправился, шел часок ходко, слышу — у дороги косят. Покурил с косцами. Спрашиваю:

— Далеко ли до Колмышина?

— Рукой подать, — отвечают, — тут и есть. Прошагал еще немало, повстречал старушку-ягодницу.

— Далеко ли до Колмышина?

— Да скил о метру.

Вьется, как змея, тянется по лесам и вырубкам длиннющая «скил о метра», конца не видно. Употел. Присел на пенек отдохнуть. Едет фельдшер на велосипеде.

— До Колмышина сколько?

— Километра четыре, не больше.

Опять иду — с бугорка в овражек, из овражка на бугорок, попал в ельничек. Дед-грибник на дорогу выбирается. Отвечает охотно:

— Видишь, друг, через мох и старые пожни тебе не попасть, позаросли они. Иди верхом, по тележнику, тут рядом озерко — Синенькое называется. От него останется до Колмышина пять километров. Наши деревенские оттуда дрова возили, так для расчету десятник лентой мерил. Это точно.

Шагаю дальше. Вот и Синенькое. У берега плот из двух бревен. С плота паренек рыбу удит. Окликаю негромко, чтобы делу не повредить.

— Шесть, — отозвался парнишка, — шесть километров осталось.

Вижу, уходит от меня Колмышино дальше и дальше. Ладно, думаю. Присел, переобулся, из сапог песок вытряхнул, да как пошагал.

Скоро лес распахнулся, показались поля и на высоком бугре, рядом с жальником, деревня. Вот теперь и правда — рукой подать!

Смешной человек

Пустился я разок в неближний путь. Захотелось на Хвощенском озере щук половить.

Хвастала письмоносица, что их начальник за выходной день пуд рыбы из того озера натаскал.

Выбрался раненько, прошел лугами до мха, покачался на скользких бревнышках гати и попал в деревню Замошье.

У дома с резными наличниками на окнах сидит бабка, чулок вяжет.

— Отдохни, сынок, вспыхни да отведай наших лесных яблочек. Много нынче на вырубках наросло.

Взял я горсть малины, и впрямь показалось, что яблоками пахнет.

— Спасибо, мать. Растолкуй, пожалуйста, как в Хвощно пройти.

— А простым-просто, тут одна дорога, — иди все прямо.

— Сверток не будет?

— Не будет, не будет, так и иди все прямо, прямо.

Полчаса ходу по приозерному лугу, и вот бреду по выгону.

На выгоне одинокая сосна. Сердцевина пастухами выжжена, маковка по облакам плывет. Стоит, как маяк на р о сстани, — направо дорога и налево дорога.

Пошел правой — закрутила она ольшаником по бугоркам и низинкам и не то что пропала, а тропинками изошла. Известно, как на выгоне скотиной намято. Солнышко в тучах, место незнакомое. Пошел напрямик. Часок побродил, вышел на огороды. Изгородь перелез, вижу деревня, дом с резными наличниками, бабка сидит, чулок вяжет.

— Ты как, сынок, в наш огород попал? Почто вернулся?

Попрекнул бабку:

— Что же ты не сказала про росстань у горелой сосны? Я направо пошел.

— Зачем направо крянулся? Та дорога в Жар, а тебе, сказывал, в Хвощно.

Крикнула бабка в окошко своих. Вышли и старые и малые.

Рассказываю, как после горелой сосны направо пошел. Уморил всех, — ребята и те смеются. Школьники-первогодки и те знают, что эта тропинка в Жар, а не в Хвощно. Всем за меня совестно — большой, а бестолковый.

Серьги

Рассказали мне, что за нашим озером у лесной речушки Верегжи есть пустоши — Сорочкино и почти супольная с ней Б о рзиха.

Жилья там нет, остались после хуторов только камни от фундаментов и одичавшие яблоньки, рябинки, черемуха.

Подумалось, что тетереву там стало удобно. Ожила охотничья мечта. Представились светлые-светлые березняки на буграх, среди них полянки, поросшие иван-да-марьей, и почти на каждой — выводок. И какие выводки: полные — по десятку молодых, нетронутые, хотя петушки уже в черном пере.

Сказали мне, что последняя деревенька перед пустошами — Долганово. Живет там на покое, занимаясь пчелами, бывший скотский фельдшер Александр Иванович. Жена его Марья, великая мастерица домотканины, взята с Борзихи. Они туда дорогу и укажут.

На склоне дня я подходил к Долганову. У крайней избы за изгородью, обвитой вьюнком и хмелем, возился с ульями седой, чисто выбритый дед. Пчеловод работал без сетки. Загорелыми до черноты руками неторопливо и ласково сгонял темные клубки пчел с тяжелых сот.

Поздоровавшись, я стал расспрашивать, как пройти в Сорочкино. Старик не полюбопытствовал, кто я и что мне нужно в заброшенной пустоши. С достоинством пожившего человека, убежденного, что каждый свое дело знает и что нужно сам скажет, Александр Иванович указал дорогу, но добавил:

— Идти не близко, нынче там не косят, стало быть ни стогов, ни сена в сараях нет. В лесу табориться будет поздно — солнышко сядет, да и комар доймет. Лучше у меня ночуйте.

Что делать? Не люблю в летнюю пору ночевать в жилье, а пришлось.

В чистой комнате, устланной дорожками, хозяин, чуть слышно шаркая валенками, хлопотал у самовара. На столе сотовый мед, творог, морошка, варенная на меду. И лилась речь старого новгородца, неторопливая, достойная, крепкая солью незлобной насмешки:

— Долганово наше исстари малая деревнюшка как была, так и осталась. Такому бугорку на болоте больше десятка дворов и не прокормить. Жительство — крайнее, дальше никого нет. Сидим, как журавли на сухой кочке. Наши дороги известны. Мечтаю, с Тихого озера пришел? Значит, дорогу понимаешь. Есть одна получше, в е рхом идет в район. В распутицу и по ней не проехать. Зимой, как зайдет погода, и пешком не пройти. По неделям пути нет. Деды наши больше охотой промышляли, чем пахали, богато у нас птицы и зверя было. По вёснам ходили на сплав на Мету, на Белую. Зимой многие подавались к суворовской усадьбе. Она тут недалеко, за болотом, верстах в двадцати. Наше семейство — и деды и прадеды — у Суворова в лесниках ходили, тут кругом его дачи. Был один и управляющий.

— А что у вас, Александр Иванович, про Суворова рассказывают?

— Рассказывают? Человек был хороший. Ты суди. Жил здесь неподалеку помещик Сухарев. Загнал к себе на двор за потраву корову суворовского мужичка. Велел передать: «Пусть несет семь рублей, отдам корову». Где мужику столько взять? Живет скотинка на чужом дворе — барину в тягость, мужику в убыток.

Узнал об этом Александр Васильевич. Велел позвать Сухарева. Тот прикатил на тройке тотчас. Суворов пригласил к столу. Попили чайку с мадерой, говорит хозяин гостю:

— Отдай мужику корову.

Сухарев поперечил:

— Отдам, коли деньги принесет.

Позвал Александр Васильевич управителя, распорядился:

— Отпряги баринову пристяжную, поставь во двор, корми хорошо — овсом. Как вернет мужику корову, отдай лошадь.

Сухарев корову пригнал, а лошадь не взял. Пожила она у Суворова на дворе, а потом согнали ее к мужику, чья корова была в потраве, — пусть владеет…

— А не осталось ли у вас, Александр Иванович, чего-либо из суворовских вещей?

— Почти что нет. Был сервиз дареный; на чашках портрет самого Суворова в генеральском мундире. Недавно последнюю разбили, только блюдечко осталось.

— А где оно?

— Да никак ты из него и пьешь? Оно самое.

Белое блюдце с тонкой золотой каемкой дрогнуло у меня в руке.

— Были часы золотые с надписью: «За верную службу. Суворов». Продала их жена, когда я на действительной был. Суворов любил дарить хорошие, дорогие вещи. У одного служащего была жена. Красавица, статная, лицом темная, как цыганка. Подарил Суворов ей серьги большие, червонного золота, с рисунком. Так они и в род вошли.

Когда самовар поклонился суворовскому блюдцу, солнце опустилось на еловые вершины и брызнуло в низкие окна горницы.

Я попросил показать домотканую работу.

— Можно, можно, — охотно согласился хозяин, — кажется, жена вернулась. Маша, — крикнул он, — похвастай гостю работой!

В комнату вошла немолодая, высокая и очень смуглая женщина. Была она легка в движениях и хороша собой. Приветливо, но молча кивнув головой, Марья расстелила на лавке причудливо сотканные полотенца. Она нагнулась, и огромные резные серьги острым пламенем вспыхнули в лучах догорающего солнца…