Торговцы плотью

Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Глава 1

Меня зовут Питер Скуро. Я принадлежу к тому типу людей, которые шествуют по жизни с вопросом: «И это все?»

— Ты не знаешь, как ответить на вопросы, терзающие человечество со времен Адама? А я знаю. Достаточно представить себе, что Бог — фигляр. Самый Главный Ковёрный. И тогда все становится на свои места. Тогда все понятно! Страдания, которых мы не заслуживаем! Боль! Землетрясение, унесшее тысячи жизней? Всего лишь цирковая пощечина. Где-нибудь в Боливии рухнул мост и тридцать невинных утонули в бурлящем потоке? Просто кунштюк! Понимаешь? Или вот еще: младенец рождается с раком крови… Что это? Да трюк под занавес. Божественный Клоун, вот кто Он такой. И когда окончательно свыкнешься с этой мыслью, тогда все, что остается — спокойненько сидеть на своем месте и аплодировать.

Сол Хоффхаймер ухмыльнулся:

— Знаешь, Питер, если б ты хоть раз своими ушами послушал, что мелешь, ты помер бы от удивления. Но ты и сам не веришь в то, что болтаешь, а это означает, что ты возмущен, ты негодуешь. Большая разница. Ты даже не циник — ты просто болтун.

— Ты, как всегда, прав, — согласился я. — Все стараюсь быть твердым как сталь, а внутри — вата.

Западная Сорок пятая улица. Захламленная контора моего театрального агента Сола Хоффхаймера, немолодого уже человека с крупным, тяжелым лицом. Обычный треп. Снаружи бушует метель, а здесь клокочет и кашляет радиатор и воняет пылью и сигарными окурками.

— Короче, как я понимаю, прослушивание прошло не очень-то успешно…

— Прослушивание? Какое прослушивание! На меня только глянули и тут же послали: им, видите ли, нужен герой помоложе.

Мой агент смотрит на жизнь философски:

— Что ж, случается. У режиссера уже сложились определенные представления и…

Я уцепился за последнее слово.

— Да я уже двенадцать лет пытаюсь подстраиваться под чьи-то «представления» — чьи угодно! Я работал как черт. Куда только не совался, стучался во все двери! Хватался за все, что придется! И что имею на сегодня? Несколько упоминаний в дерьмовых театральных колонках да восемь тысяч долларов, заработанных актерским трудом за все двенадцать лет? Вот сколько стоит моя карьера!

— Слишком много желающих, — пожал плечами Сол, — слишком мало рабочих мест.

— Только мне об этом не говори! И знаешь, что самое ужасное? Каждый год в город приезжают сотни молодых парней, сегодня на этом прослушивании были мальчишки, которым я в отцы гожусь! И все красивые, энергичные, заносчивые! В январе мне будет тридцать шесть — и что тогда? Пробоваться на роли английских дворецких с бакенбардами? «Да, милорд, нет, милорд…» Я уже дошел до ручки…

— Слушай, да чем я-то от тебя отличаюсь? Только подумать! Мне сорок восемь, я в бизнесе почти четверть века. Когда начинал, мечтал о миллионном размахе. Ну, знаешь, звоню эдак в Голливуд: «Эй, детка, у меня для тебя есть шикарнейшее предложение!» Роскошные старлетки. Ужины с шампанским. Вот, думал я, как будет… И что я со всего этого имею, а, Питер? Я никого на Западном побережье даже и не знаю, а вместо старлеток мне попадаются только шлюшки.

— Мы с тобой классическая парочка неудачников! — ухмыльнулся я.

— Нет, — серьезно возразил мой агент. — Все еще верю, что когда-нибудь в эту дверь войдет новый Кларк Гейбл [1] или новая Мэрилин Монро.

— Или владелец дома с очередным напоминанием, что ты задолжал за аренду.

— И такое возможно…

Хоффхаймер содрал целлофановую обертку с дешевой сигары, прикурил от облезлой зажигалки «Зиппо» и пустил в потолок облако сизого дыма. Затем водрузил ноги на стол и устремил взор в бушевавшую за окном метель.

За эти годы Сол Хоффхаймер не очень-то изменился, но если раньше его голова казалась немного крупноватой, а черты лица слишком резкими, то теперь в физиономии его появилась какая-то значительность, некая тяжеловесная элегантность.

«Он похож на римского императора, — сказала как-то Дженни Толливер. — Представь его в тоге, и сам поймешь».

— Так ты действительно считаешь себя неудачником, а, Питер? — вдруг спросил он.

— Вроде того. Я очутился в полном дерьме. Ну что я еще могу делать? Торговать трусами в мужском бутике или демонстрировать картофелечистки ошалевшим домохозяйкам? Я — профессиональный актер, больше ничего не умею, не могу жить вне театра, а театру не нужен!

— Если ты сдашься, будешь жалеть до конца дней своих.

— Ну ничего, переживу, когда хочется жрать, не до сожалений.

Мой агент спустил ноги со стола и наклонился вперед.

— Могу ссудить тебе десятку.

Я поднялся и сгреб шляпу, пальто, шарф, перчатки.

— Спасибо, Сол, но только я и так тебе уже черт знает сколько должен! — Я двинулся к двери, потом повернулся. — Кстати, если не увидимся раньше, то счастливого Рождества.

— А, да-да… И тебе счастливого Рождества!

Я уже взялся за дверную ручку, потом повернулся снова.

— Знаешь, возьму я таки твою десятку.

И выдавил из себя улыбочку.

Глава 2

Вполне возможно, что весна принадлежит всему свету, но зима — неотъемлемая собственность Манхэттена. Я шагал по залитой холодным светом Пятой авеню и думал, что, несмотря на все мои клятвы и ругань, хочу быть здесь, и нигде больше.

Метель кончилась, тучи растянуло, и небо стало светло-голубым. Порывы ветра сдували с крыш снег, снежинки кололи лицо, словно расколотые лезвия, и сверкали на солнце. Из магазинов вываливались толпы, флаги хлопали на ветру, звучали трубы, из громкоговорителей лились рождественские хоралы. Вот это и есть жизнь! Казалось, все участники этой восхитительной суматохи бессмертны.

Кровь моя вновь забурлила, я шагал вперед, на мне было твидовое пальто от «Барберри» [2] (правда, воротник и манжеты пообтерлись, но кто станет присматриваться?). Шарф у меня был ярко-красный из настоящего кашемира — его я приобрел со скидкой в бутике, где недавно подрабатывал. А на голове лихо сидела вязаная ирландская шапочка. (Между прочим, шапки воровать очень легко: входишь в забитый ошалевшими от предрождественских хлопот покупателями магазин с головой непокрытой, а выходишь — с покрытой.)

Лицо у меня худое, с резкими чертами, лицо хищника. Волосы иссиня-черные. Кожа смуглая, зубы белые как сахар и ровные. И ко всему этому — легкая ироничная улыбка. Короче, по типажу я скорее Яго, чем Гамлет.

Я высок, гибок, у меня легкая, но решительная походка, горделивая осанка, смело иду сквозь толпу, сквозь ветер, сквозь жизнь!

Поглядываю на свое отражение в витринах: в другие времена я мог бы быть пиратом, придворным, титулованным денди. Как правило, я кажусь себе очень лихим и эффектным — хотя порою, часика эдак в три ночи, когда меня никто не видит, плечи у меня опускаются и каждый шаг дается с большим трудом.

На Сорок восьмой улице, где начинались шикарные магазины, я несколько притормозил. Кожа и шелк. Ручной работы серебро и литое золото. Искусно поданная роскошь, причем особую прелесть этим предметам придавала их явная непрактичность.

Господи, до чего ж мне хотелось просто так войти, указать на какой-то из этих бессмысленных предметов, хохотнуть и сказать: «Я это беру». Какая ж это радость — покупать без надобности, но с разбором, не думая о цене. Демонстрировать свое превосходство над этими сверкающими вещичками.

Заглянул в магазин, где торговали только импортными продуктами — икрой и трюфелями, паштетами и финиками. На контроле у выхода выстроилась огромная очередь покупателей, нетерпеливо размахивавших приготовленными для оплаты покупок банкнотами, выражая тем самым недовольство обслуживающим персоналом.

Боже, неужели в этой стране меда и млека не найдется местечка и для меня?

Глава 3

На Западной Пятьдесят четвертой улице, возле Восьмой авеню, находится «Приют неудачников». Бар здесь всегда переполнен, а ресторан чаще всего пустует. У «Приюта» постоянная клиентура — безработные актеры и полицейские не «при исполнении».

В баре накурено, мрачно, здесь есть мишень для игры в «дротики», с потолка, украшенного прессованной жестью, на толстых цепях свисает огромный телевизор, а стены облеплены фотографиями знаменитых актеров с автографами — странно, но самих этих знаменитостей тут никто никогда и в глаза не видел.

Я небрежно помахал рукой двум игравшим в «дротики» завсегдатаям и направился к бару, где и угнездился, поставив ногу на позеленевшую медную штангу и сдвинув шляпу на затылок.

Бармен Джимми смахнул пепел и крошки со стойки.

— Питер, поздравляю с этим хреновым Рождеством, — пробасил он.

— Ну, ну, и тебя с тем же. Сделай-ка нам «Диккенса», дружочек! — Я изобразил ирландский акцент.

Если б кто из новичков осмелился спросить у Джимми, что такое «Диккенс», то получил бы в ответ мрачное — «Оливер Твист», то есть мартини как с оливкой, так и с лимонной корочкой.

— Как дела? — осведомился Джимми, поставив мой стакан на картонное блюдечко с рекламой массажного салона на Восьмой авеню.

— Дерьмо, — любезно ответствовал я.

— Господи, ты только сейчас до этого дошел? — Джимми осклабился, сверкнул золотым зубом и занялся чем-то своим.

Я сделал первый глоток, подождал, пока смесь пройдет в желудок и даст первый толчок тепла. Огляделся, кивнул нескольким постоянным клиентам. Актерам и полицейским. Неудачникам.

Одиночки сбились стайкой у бара, вглядываясь то в стаканы, то в собственные отражения в большом зеркале. По левую руку, через два стула, пристроилась дама, явно не принадлежащая к числу завсегдатаев: норковое манто до пят, норковая шляпа с полями. Интересно, сколько невинных зверушек истребили ради такого прикида?

Я изучал ее отражение в зеркале. Сумка крокодиловой кожи, золотая зажигалка «Данхилл», сигареты с позолоченным фильтром. Золотые кольца, браслеты, тяжелая цепь. Бесконечно длинные ногти. Немолодые уже руки. Лицо скрыто полями шляпы и большими темными очками.

Я все еще пытался определить ее возраст, когда она положила на стойку бара деньги, взяла сумочку и прямиком направилась ко мне.

— Пятьдесят, — произнесла она вполголоса.

— Что? — не понял я.

— Пятьдесят, — терпеливо повторила она. — Пятьдесят долларов.

Я был ошарашен: что может делать шлюха с Парк-авеню на Восьмой?

— Весьма польщен, но неужто я выгляжу как мужчина, который может заплатить пятьдесят долларов?

— Болван, неужели я выгляжу как женщина, которой нужны пятьдесят долларов?

Мы молча таращились друг на друга.

— Так вы хотите заплатить пятьдесят? — Я даже охрип от удивления.

Она кивнула.

— Да или нет?

Я так до сих пор и не понял, почему тогда у меня не возникло никаких сомнений.

— Где? — просто спросил я.

— У вас.

— Тогда мне надо позвонить.

— Звоните, а я допью ваш мартини. Люблю оливки.

Телефон висел возле входа в кухню. Кто-то нацарапал на стене: «Отсасываю», приписав номер телефона. Я позвонил к себе, мой компаньон Артур Эндерс снял трубку только после пятого гудка.

— Арт? Это Питер, слушай, ты можешь смыться прямо сейчас?

— Что? — пискнул Арт. — Не понимаю.

— Мне нужна квартира на час. Срочно. Это важно.

— А в чем дело?

— Арт, короче, ты можешь уйти? В половине седьмого я встречаюсь у «Блотто» с Дженни, иди прямо туда и жди меня. Я угощаю ужином.

— Ты получил ту работу? — взволновался Эндерс.

— Я получил работу… Так ты отвалишь? Обещаешь?

— Могу я хотя бы перекусить?

— Только быстро! — И я повесил трубку.

Она прикончила мой коктейль, съела оливку и обсасывала лимонную корочку. Я заплатил за не выпитый мною «Оливер Твист» из десятки Сола Хоффхаймера, и мы двинулись к выходу. Публика смотрела на нас с любопытством, но мне было наплевать.

В такси мы обменялись ровно четырьмя фразами. В районе Шестьдесят первой улицы я спросил:

— Что вы делали у «Неудачников»?

— Искала партнера.

В районе Семьдесят второй я осведомился:

— А почему я?

— Вы выглядите более или менее мытым.

1

Гейбл Кларк (1901–1960) — американский киноактер, в 1930–1940 гг. снимавшийся в амплуа «неотразимых», самоуверенных героев. ( Здесь и далее примеч. перев.)

2

«Барберри» — модный магазин в Нью-Йорке.