Избранные труды (сборник)

Закладки
A   A+   A++
Размер шрифта

Авторы монографий о Руссо, для которых примитивизм в искусстве – хорошо изученное явление, объясняют все искажения моделей в его портретах, схематизм построения фигур и относительную лубочность цвета особенностями восприятия мира и методом работы художника-самоучки, видящего натуру непосредственно, просто, но и остро индивидуально. Такой художник не ставит перед собой специальных формальных задач, а потому воспроизводит на холсте без особых колебаний не копию с натуры, но результат своего индивидуального фантастического ее восприятия, бессознательно устраняя самоограничения авторского произвола. При этом сам примитивист не сомневается в достоверности изображенного. Коллекционер Уде, лично знавший Руссо, очевидно, смотря на его портреты, пришел к выводу, что художник очень мало знал окружавших его людей, игнорировал их занятия и мысли. «Он не знал, что разделяет людей; он был слишком прост, чтобы замечать трудности, осложняющие наше существование… Когда он писал портрет – главное, что его занимало… передать душу человека такой, как он ее понимал» [10] . Можно ли безоговорочно согласиться с мнением Уде и достаточно ли его для объяснения природы гротеска в портрете Руссо? Абсолютно ли прямолинейны образы поэта и Музы в картине? То есть следует ли считать изображенных просто Гийомом Аполлинером и Мари Лорансен, увиденными глазами примитива Руссо, и тем самым примириться с проблемой сходства?

10

Uhde W. Op. cit. P. 45. Здесь и далее цитаты даются в переводе автора.

Над портретом смеялась не только искушенная публика. Он вызывал улыбки у друзей из окружения Аполлинера и Пикассо. Остроумная Мари Лорансен, увидев себя в облике Музы, от души расхохоталась [11] . Критически относившаяся к ней Фернанда Оливье впоследствии писала, что «с возрастом изящная Мари становилась все более похожей на портрет Руссо» [12] . Известно, что, когда портрет показали Аполлинеру, он в первый момент выразил свое неудовольствие и недоумение [13] . Разочарование Аполлинера при первом знакомстве с портретом можно понять. Он несколько раз позировал художнику, причем во время сеансов Руссо, подобно портному, снимал с него и с Мари мерку [14] . Он измерял лоб, нос, руки, талию, подносил тюбик с краской к лицу, чтобы не ошибиться в цвете кожи. Руссо настаивал на продолжительности сеансов и писал Аполлинеру отчаянные письма, что не может работать без модели, по памяти [15] . При всей искренней любви к художнику, увидев конечный результат его трудов, Аполлинер не мог не почувствовать себя одураченным. Несмотря на все «измерения», в портрете отсутствовала «фотографическая» точность. Казалось, что художник специально снимает мерку с поэта и его подруги, чтобы потом со знанием дела спародировать эти точные размеры.

11

См.: Хартвиг Ю. Аполлинер. М., 1971. C. 145.

12

Olivier F. Op. cit. P. 112.

13

См.: Shattuck R. Op. cit. P. 211.

14

Эту версию приводит в своей книге А. Яковский (Yakowsky A. Op. cit.). Очевидно, она была популярна в окружении Руссо, Пикассо и Аполлинера и передавалась из уст в уста. Однако А. Сальмон в своей книге о Руссо оспаривает этот факт: «Ни Гийом, ни Мари не рассказывали мне, что Руссо, прежде чем писать портрет, снимал с них мерку, подобно портному…» (Salmon A. Henri Rousseau. Paris, 1962. P. 63). Ю. Хартвиг в своей книге об Аполлинере ссылается на письмо Руссо, в котором он сообщает, что потерял один из размеров, и умоляет Аполлинера срочно прийти для сеанса (Хартвиг Ю. Указ. соч. C. 142, 143).

15

Отрывки из переписки Руссо с Аполлинером приводятся в монографии Д. Валье: Vallier D.Op. cit. P. 111, 112. Аполлинер и Мари начали позировать Руссо в ноябре 1908 года. Эти письма частично были изданы в «Суаре де Пари» в 1914 году.

Сам факт потребности Руссо в тщательном измерении своих моделей в процессе работы над портретом врывается неким диссонансом в ясную концепцию Уде и других апологетов чистого примитивизма. Он мог бы найти себе объяснение в рамках их анализа, только если представить в лице Руссо деревенского ремесленника, работавшего над заказным портретом, который очень хотел добиться передачи физиогномического сходства, но не смог осуществить этой задачи по причине полного отсутствия профессиональных навыков, хотя и не сомневался в успехе. Но такого категоричного взгляда не придерживается в настоящее время ни один из исследователей творчества Руссо [16] . Быть может, парадокс несоответствия навязчивого стремления художника к полноте документальных сведений о модели с ее последующим искажением на холсте заключен в особенностях метода работы Руссо над портретом.

16

Так, А. Перрюшо в начале своего исследования ставит вопрос: был ли Руссо на самом деле наивен или играл роль выдуманного им персонажа? (P'erruchot H. Op. cit.). Д. Валье подчеркивает, что Руссо сознательно подходил к проблеме «кривого зеркала» в портрете, искажая натуру с присущей ему экспрессией (Vallier D. Op. cit. P. 6). P. Шеттук в своих блестящих эссе о пионерах современного искусства посвящает специальный очерк Руссо, считая его подлинным авангардистом в живописи, так же как Аполлинера в литературе, а Э. Сати в музыке (Shattuck R. Op. cit.). Эта книга выдержала несколько изданий. В ней Шеттук решительно отрицает легенду о Руссо как о «талантливом юродивом», считая его яркой личностью (не без способностей к мистификациям) и уникальным живописцем. При этом Шеттук предостерегает исследователей от другой крайности – делать из Руссо представителя модернизма. О сознательной «наивности» Руссо пишет и Н. Бродская (Бродская Н.В. Анри Руссо. Л., 1977. C. 19).

Известно, что Руссо писал портреты с модели и по фотографиям, явно предпочитая последние [17] . Фотоснимки служили отправной точкой для его композиций, непреложным документом; они обеспечивали ему постоянный контакт с натурой. В случаях же работы с живой моделью (которых в творчестве Руссо было, по-видимому, немного) он снимал с портретируемого мерку. Точные размеры корректировали субъективный глаз художника; они дублировали фотоснимок в присутствии модели.

17

Ряд фотографий, послуживших прототипами для картин Руссо, выявила Д. Валье; некоторые из них происходят из архива В. Уде и Р. Делоне, а следовательно, это фотографии из архива самого Руссо. См.: Vallier D. Op. cit. P. 94, 109 и др.

Одни из самых ранних известных нам образцов портретного творчества Руссо – Автопортрет и Портрет первой жены, задуманные как парные, – явно написаны по фотографиям [18] . Портреты имитируют овальную форму и размер дагерротипов, причем художник стремится напомнить живописными средствами об эстетических качествах фотопортретов времен Энгра. Себя и свою жену Руссо видит как отражение в дагерротипе. В данном случае сама фотография стала объектом художественного анализа, с помощью которого Руссо сумел запечатлеть лицо эпохи.

18

Автопортрет (20 x 16 см) и Портрет первой жены (17,5 x 16,5 см). Оба парных портрета находятся в собрании Р. де Ролли в Париже. Д. Валье датирует их в своем каталоге 1884 годом (Vallier D. Op. cit. P. 89). Портреты вписаны в овалы и исполнены на фанере от упаковочных ящиков.

В сделанном спустя десять лет перовом рисунке-автопортрете [19] Руссо снова прибегает к помощи фотоснимка, используя его теперь только в качестве документа, отправной точки для создания образа. Вряд ли можно привести более наглядный пример работы по фотографии, в результате которой получается нечто абсолютно антифотографическое. И все же фотоснимок необходим художнику. Рисунок сохраняет характерную для модели постановку головы, осанку, пропорциональные соотношения лба с остальной частью лица, расположение глаз, абрис бороды и усов. Документальные характеристики модели, своего рода «отпечатки пальцев», должны остаться, присутствовать в образе, трансформированном воображением художника и особенностями его стиля. Руссо предельно схематизирует и упрощает и без того бесстрастное лицо с фотоснимка, одновременно наполняя его другой жизнью. Фотография из семейного альбома, изображающая молодого человека конца 1850-х годов, оживает, превращаясь в портрет художника Руссо: предельно ясные, акцентированные контуры асимметричной фигуры, нос и брови обозначены двумя веерообразно расходящимися линиями-дугами.

19

Находится в собрании Сантамарина в Буэнос-Айресе. Был исполнен одновременно с автобиографией, написанной 10 июля 1895 года. О сознательном искажении модели в этом автопортрете пишет Д. Валье (Vallier D. Op. cit. P. 6).

Знания о модели позволили Руссо создать ее точную схему, отвечающую поставленным художником задачам. Этот рисунок был приложен Руссо к краткой автобиографической справке для готовящегося в 1895 году к изданию словаря современных художников [20] . Интересно, что Руссо предложил для воспроизведения в словаре именно этот рисунок, а не фотографию. Таким он хотел запечатлеть себя для потомков. В самой автобиографической справке, одновременно иронической и исполненной глубокого смысла, Руссо пишет о том, что находится на пути к совершенствованию, дабы стать величайшим художником-реалистом наших дней. И далее: «Как отличительный признак он носит густую бороду и является участником Салона Независимых в течение ряда лет, веря, что абсолютная свобода творчества вознаградит смельчака…» [21] . Упоминание в одной фразе бороды со свободой творчества в качестве самохарактеристики не просто шутка. Недаром Руссо считал себя «великим реалистом». Физиогномические признаки модели для него были неразрывно связаны с ее потенцией, с программой личности, которую стремился выявить Руссо.

20

Издание, подготовленное Жираром и Кутансом, так и не вышло в свет. Оно должно было называться «Портреты мастеров грядущего века». В очерке Шеттука приводятся сведения о том, что Руссо принял участие в этом издании по совету А. Жарри (Shattuck R. Op. cit. P 44. См. также: Vallier D. Op. cit. P. 83).

21

Полный текст автобиографической справки и автопортрет воспроизведены в каталоге выставки «Великие наивы», состоявшейся в 1974 году в Амстердаме. См.: De Grote Naieven. Stedelijk Museum. Amsterdam, 1974. Katalog. P. 2, 3.

То же «программирование» личности на основе документального физиогномического материала Руссо осуществил в работе над портретом Пьера Лоти. Он знал писателя только по книгам, которыми увлекался, и писал портрет по фотографии, сделанной в Стамбуле.

На ней на нейтральном фоне запечатлен Лоти в европейском костюме и турецкой феске [22] .

Анри Руссо. Коляска папаши Жюнье. 1908

22

Фотография была сделана в 1904 году и приводится в каталоге Д. Валье (Vallier D. Op. cit. P. 94). Портрет обычно датировался началом 1890-х годов. Однако, принимая во внимание сложность датировки произведений Руссо, ибо в дошедших до нас работах почти невозможно проследить эволюцию стиля, а также предлагая гипотезу о работе Руссо над этим портретом по стамбульской фотографии, автор статьи склонен датировать Портрет Лоти после 1904 года. Данный портрет следует также отнести к изобретенному Руссо жанру «портрета-пейзажа», о чем пойдет речь ниже и что лишний раз указывает на более позднюю датировку. В каталоге выставки «Мир наивов», состоявшейся в Париже в 1964 году, приводятся сведения о покупке этого портрета комедиографом Ж. Куртели для домашнего «музея ужасов» в 1906 году. Датировка портрета между 1904 и 1906 годами представляется достаточно убедительной. (См.: Le Monde des Naifs. Mus'ee National d’Art Moderne. Paris,1964. Catalogue, № 14). Портрет находится в Кунстхаузе в Цюрихе.

Музей Орсэ, Париж

Сопоставление портрета с фотоснимком позволяет выявить еще одно важное для Руссо свойство фотографии – ее абсолютную пластическую завершенность. В своих мемуарах А. Воллар вспоминает об одном из вечеров у себя в доме, где в числе приглашенных был Анри Руссо. За весь вечер художник не проронил ни слова, только что-то чертил в своем блокноте. Когда гости начали расходиться, обеспокоенный хозяин спросил Руссо, понравился ли ему вечер. «Это так сильно действует на меня, мсье Воллар, – ответил художник, – белые стены и люди на их фоне, освещенные таким образом. Если бы мне удалось сделать картину, передающую этот эффект» [23] . Из фотографии в портрет П. Лоти перешли суммарно переданные черты лица, турецкая феска, стоячий белый воротник манишки (своего рода пьедестал для головы) и ясные, четкие контуры вылепленной светом фигуры. Но в портрете феска сдвинулась на затылок, обнажая высокий лоб писателя, углы воротничка раздвинулись наподобие лихо закрученных усов, вместе с сигаретой в руке в данном контексте ставших атрибутами авантюриста и флибустьера.

23

Vollard A. Souvenirs du marchand des tableaux. Paris, 1937. P. 115.

На переднем плане появилась сиамская кошка – воплощение всего таинственного и экзотического, а на фоне возник полуиндустриальный пейзаж с дымящимися трубами и одиноким, напоминающим японское деревом: намек на мечты о загадочном и далеком Востоке, которые пришли в цивилизованную Европу вместе с романами Лоти. Собственно, перед нами не столько сам Пьер Лоти, сколько живописное воплощение воздействия его романов на европейского читателя в лице Руссо. И в то же время в этом портрете-программе присутствует образ человека с широко известной фотографии. Реальное лицо становится игрушкой в руках художника, актером, который и не подозревает о том, что уже играет написанную для него автором роль [24] .

24

В интервью, данном известному художественному критику А. Александру незадолго до смерти, Руссо сказал, что в некоторых своих портретах он воплотил «une pens'ee philosophique» (некоторую философскую идею). Опубликовано в «Comoedia» от 19 марта 1910 года.