На Москву!

Серия: За царевича [3]
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

-- Прямо показать, что сын ее жив, у нее, знать, духу не достало. Однако ж она все-таки не утаила, что слышала от людей, коим должна верить, будто сын ее спасся и проживает теперь где-то за рубежом. Когда же Годунов стал требовать, чтобы она назвала ему этих верных людей, она отвечала, что тех людей уже нет на свете. Но при допросе была и жена Борисова, царица Марья. Нравом она крута, разгорчива, -- и, Боже мой! Как схватит со стола горящую свечу, да с угрозой на твою царицу-матушку: "Сейчас говори, кто они, изменники! Не скажешь, -- выжгу тебе очи..."

Царевич, слушавший до сих пор с затаенным дыханьем, привскочил даже в кресле.

-- Этого я им, клянусь Богом, во век не прощу!

-- Не клянись, государь, -- сказал Болтин.
-- Борис Федорович не дал твоей государыни-матушки в обиду, просил ее не поставить в вину царице Марье ее горячность...

-- И отослал матушку обратно в монастырь?

-- Отослал со всем почетом. Сам-то он не так уж лют...

-- А в прежние годы был и светлодушен и многомилостив, -- подхватил товарищ Болтина, Чоглоков, которому, видно, также не терпелось вставить свое слово.

-- Это что он во время мора голодающим свои житницы раскрыл?
-- заметил Димитрий.

-- Да, и нищую братию из своей казны щедро оделял; а разбойников, что развелись от голодухи по большим дорогам, целыми шайками извел. Да, признаться, не житье от него и грабителям якобы законным -- приказным: дьякам и судьям.

Тут Болтин толкнул говорящего в бок.

-- С ума ты спятил, -- хвалишь Годунова!

Хотя это было сказано вполголоса, однако Димитрий расслышал.

-- О врагах своих нужно знать не одно дурное, но и доброе, -- сказал он.
-- А то как же правильно судить о них? Так приказным Годунов также не дает спуску?

-- Не дает, государь, -- отвечал Чоглоков, ободренный такой поддержкой со стороны царевича.
-- Не токмо велит мздоприимцам возвращать посулы (взятки), собранные с просителей, но с кого, по вине и чину глядя, взимает и штраф изрядный, -- в 500, в 1000, в 2000 рублей, а у кого отбирает и все имущество движимое и недвижимое, неправедно добытое.

-- Бьет, значит, рублем.

-- И рублем и дубьем. Перехожу я раз Красную площадь, глядь: народ навстречу валом валит, шумит, хохочет. Что такое? А везут, вишь, по улицам на позорище всенародное дьяка мздоимца. Сидит он, раб Божий, на тележке, обнаженный до пояса, со скрученными локтями; висит у него на шее мешок с поличным, -- кто говорит: с дичиной, кто -- с рыбой соленой, -- а на спине дощечка с надписью: "Мздоимец". По бокам же идут два стражника с большущими прутьями и хлещут его по оголенной спине, хлесть да хлесть. Он то охнет, то заорет благим матом; а народ бежит вслед, всячески над ним издевается, радуется его мукам...

-- Коли радуется, то, стало быть, Борис сумел в этом угодить москвичам!
-- с горечью проговорил Димитрий, на которого описанная грубая сцена произвела, видимо, тяжелое впечатление.
-- Ну, а что же недруги Борисовы в укор ему ставят?

-- Что мнителен он уже не в меру, -- отвечал Болтин, -- всюду видит измену; а дабы никакие злоумышления от него не скрылись, поощряет всякие поклепы и доносы, жалуя за них и деньгами и поместьями. Низкой корысти ради, холопы, знай, доносят на своих господ, братья на братьев, жены на мужей, дети на родителей... Чуть же тебя опорочили, так жди тюрьмы, пытки, смерти; с имением же своим навек распростись.

-- Но как же без улик?..

-- Улики всегда найдутся -- не подлинные, так подметные; а попадется раз безвинный, так что за беда? Напредки-де поопасится, не будет повадно. Ох, тяжелые времена, не дай Бог! Чай, знаешь ты, государь, про Романовых?

-- Знаю, что они тоже в опале.

-- А за что, про что?
-- спроси-ка. За то, что по всей Руси нет боярского рода именитее, почетнее. Чем кто выше да лучше, тем больше ведь у него и завистников. Ну, и подкинули одному из Романовых, Александру Никитичу, в кладовую мешки с какими то кореньями, а потом нагрянули с повальным обыском, нашли те самые мешки, притащили на патриарший двор, высыпали коренья перед народом: "Смотрите, мол, православные, -- отравное зелье!" А народ-то, что зверь дикий, расшумелся, освирепел. Схватили тут всех братьев Романовых, всю родню их и приятелей: Репниных, Черкасских, Сицких, мужчин и женщин. Кого в сыскном приказе безвинно запытали, кого в железах сгноили, кого в такие места сослали, куда и ворон костей не заносил...

-- А кого насильно и в монахи постригли!
-- подхватил снова Чоглоков.
-- Ведь вот хоть бы Федор Никитич, а в монашестве Филарет. Я сам был у него на поклоне в Антониевом Сийском монастыре. То-то праведный, святой старец! Живет в келье своей в вечном посте и молитве. Его, опального, другие иноки тоже сторонятся; но он о Борисе, о всех врагах своих отзывается с ангельской кротостью и незлобием. Только как заговорит, случится, о своей семейке, так всякий раз прослезится. "Бедные детки!
-- говорит.
-- Кому их теперь кормить и поить? А женушка моя горемычная! Жива ль еще? Мне-то, старику, что уж надобно? Беда моя -- жена и дети: как про них вспомнишь, так точно рогатиной в сердце толкается. Братья-то все, дал Бог, на ногах..." Одна радость за все время у старца, что пришло ему наконец дозволение из Москвы -- стоять в церкви на клиросе.

-- А о мирской жизни своей он вовсе не жалеет?
-- спросил царевич.

-- Не то, что жалеет, а как завел я как-то разговор о ловчих, о птицах, о собаках, старец весь ожил, встрепенулся: в былое время, слышь, большой тоже любитель был до соколиной и иной охоты.

Сделав Чоглокову еще несколько вопросов о старце Филарете, Димитрий обратился опять к Болтину:

-- А кто же теперь, скажи, из бояр московских наиболее в силе у Годунова? Не князь ли Шуйский?

-- Василий Иваныч? Пожалуй, что и так. Шуйские при царе Федоре были в загоне, иные живота своего лишились; но князь Василий -- травленная лиса, и коли Годунов кого трепещет, так его.

-- Почему же он не вышлет его так же из Москвы, как Романовых?

-- Высылал было, да потом сам же возвращал: у себя на глазах такой мышлец и хитроумец все же как будто не так опасен. Любезнее же всех Годунову нынешний воевода, князь Федор Иваныч Мстиславский: в зятья себе его прочит, пообещал ему, слышь, в приданое за дочерью Казань да Северскую землю; как вернется-де победителем с похода, так сейчас с княжной Ксенией и под венец.

-- Ну, так ему никогда не быть с нею под венцом!
-- воскликнул Димитрий.

-- Дай Бог, дай-то Бог...
-- пробормотал старик Мнишек, нервно ворочаясь в кресле от нового приступа подагрических болей.
-- Их ведь, легко сказать, пятьдесят тысяч, нас же втрое меньше...

Стоявший за креслом гетмана адъютант, пан Тарло, не подавал до сих пор голоса. Это был статный, с надменно выпяченной грудью брюнет, который мог бы почитаться красавцем, если бы его правильные, несколько обрюзгшие черты не были обезображены глубоким шрамом через всю левую щеку. Теперь он счел своевременным вступиться за воинскую доблесть поляков.

-- Один поляк, пане гетман, десяти москалей стоит!
-- сказал он.
-- Лишь бы пану гетману совсем оправиться к бою.

-- Не пан гетман, так я поведу вас в бой, -- отозвался царевич, задетый, казалось, за живое таким пренебрежительным отзывом о русских.
-- Моя русская хоругвь покажет господам полякам, что и "москали" умеют быть храбрыми.

Пан Тарло вспыхнул, но с притворной покорностью преклонил голову.

-- Беззаветная храбрость вашего величества выше всяких сомнений, -- сказал он.
-- Каждый из нас, поляков, почитал бы себя счастливым служить в вашей царской хоругви. Но, если все пятьдесят тысяч москвитян князя Мстиславского столь же храбры, -- прибавил он не без скрытой иронии, -- то не вернее ли нам без боя сложить перед ними оружие?

-- Для победы, пане Тарло, кроме храбрости, требуется еще и вера в правое дело!
-- не утерпел тут возразить Курбский.

-- А у рати Мстиславского веры этой нет, -- досказал царевич, одобрительно кивая своему другу.
-- Вот вам сейчас двое, которые добровольно передались мне, -- указал он на двух переметчиков.
-- И оба с радостью, я уверен, станут в ряды моей царской хоругви. Не так ли, други мои?

-- С великой радостью, государь!
-- откликнулись те в один голос. Ни головы, ни живота для тебя не пожалеем!

-- Экий грех, а я-то сейчас вот только хотел завербовать их в мою хоругвь!
-- неожиданно ввязался тут в разговор Балцер Зидек, принимая совершенно такую же позу, как Курбский, но опираясь, вместо сабли, на свой шутовской жезл.

Мнишек со снисходительной улыбкой оглядел его потешную фигуру.

-- А у тебя, Балцер, набрана уже своя хоругвь?

-- Да вот, все набираю...

-- И много набрал?

-- Пока то я сам в одной персоне и региментарь и ратник. Все жду, что пан гетман велит объявить по лагерю...

-- Ну, что ж, пане Тарло, так и быть, объявите: нет ли охотников идти в дурацкую хоругвь, -- усмехнулся Мнишек.
-- А, кстати созовите и военный совет.

Полчаса спустя состоялся военный совет, на котором было решено дать на другой же день "москалям" генеральное сражение. Большинство голосов склонялось к тому, чтобы, ради более выгодной позиции, занять вершины окружающих лагерь холмов; но царевич настоял на том, чтобы сразиться с врагом в открытом поле.

-- Пусть видит Мстиславский, -- говорил он, -- что я его не страшусь и не ищу перед ним никаких выгод. С нами Бог!

[]

Для ободрения воинов, по распоряжению гетмана, походное духовенство процессией обошло весь лагерь. В середине процессии, фантастически освещенной лагерными кострами, выступал под балдахином посланец римского папы, бернардинец и тайный иезуит, Николай Сераковский, со святыми дарами, распевая торжественный гимн. Сопровождавшие его другие патеры ему вторили и кадили курильницами, оставляя за собой облака благовонного ладана. Высыпавшие из своих бараков, палаток и землянок воины вполголоса так же подпевали, бряцая оружием и набожно крестясь... Кому-то из них суждено было пережить завтрашний день?