Собрание стихотворений Ивана Козлова

Автор: Белинский Виссарион Григорьевич   Жанр: Критика  Документальная литература   Год неизвестен
Закладки
A   A+   A++
Размер шрифта

Странное зрелище представляет собою наша литература! Не годами, а целыми веками, и не чертою, а целым океаном пространства отделены мы, люди новейшего поколения, от интересов, понятий, чувств, самых форм, которые, например, видим – не говорим, в сочинениях Державина, нет – в сочинениях самого Карамзина; а между тем Карамзин умер в 1826 году, следовательно, назад тому каких-нибудь 14 лет, и едва ли прошло 50 лет, как Карамзин начал сближать с Европою и преобразовывать нашу литературу, наш язык, словом, создавать литературу и публику!.. Двадцатые года текущего века ознаменовались сильным движением в нашей литературе: явился Пушкин с дружиною молодых, замечательных талантов, – и вот мы, вскормленные и взлелеянные их звуками, не прошли, может быть, еще и половины дороги своей жизни, а уже нет и Пушкина, нет и многих из его сподвижников! Итак, мы детьми встретили новый и самый цветущий период нашей литературы и юношами проводили его до могилы… А сколько утрат понесла наша литература в лице ее представителей, похищенных смертию, большею частию безвременною! Четвертое десятилетие текущего века было особенно траурною годиною для нашей литературы; Мерзляков, Гнедич, Дельвиг, Пушкин, Полежаев, Марлинский, Дмитриев, Давыдов умерли в продолжение каких-нибудь десяти лет. За исключением Дмитриева, умершего в полноте лет, вполне совершившего свое призвание, другие умерли, еще не сделав всего, чего можно было ожидать от их дарований, как, например, Мерзляков и Гнедич; Марлинский умер рано для своих многочисленных почитателей, но в самую пору, чтоб не видеть падения своей славы; остальные слишком рано умерли и для себя и для публики… И между ими он, который один мог составить эпоху во всякой литературе; он, еще только вполне созревший для великих созданий, хотя уже и много создавший великого и бессмертного… {1} Увы!

1

Имеется в виду Пушкин.

Скольких бодрых жизнь поблекла!Сколько низких рок щадит!..Нет великого Патрокла;Жив презрительный Терсит.. . . . . . .Мир тебе во тьме Эреба!Жизнь твою не враг пожал:Ты своею силой пал,Жертва гибельного гнева!. . . . . . .Слава дней твоих нетленна;В песнях будет цвесть она:Жизнь живущих неверна,Жизнь отживших неизменна! {2}

Козлов был последнею жертвою смертоносного для нашей литературы десятилетия {3} . Но его смерть не могла быть для нас поразительна: он уже сделал все, что мог сделать, и выпил до дна всю чашу страдания: смерть была для него успокоением {4} . Наш долг теперь – оценить его подвиг, указать место, которое должно занимать его имя на страницах истории русской литературы.

2

Неточная цитата из баллады Жуковского «Торжество победителей» (1828), являющейся переводом баллады Шиллера «Победный праздник».

3

И. И. Козлов скончался в 1840 г.

4

Последние два десятилетия жизни Козлов тяжело болел, а в 1821 г. он ослеп. Но именно в эти годы раскрылось его дарование.

Слава Козлова была создана его «Чернецом». Несколько лет эта поэма ходила в рукописи по всей России прежде, чем была напечатана. Она взяла обильную и полную дань слез с прекрасных глаз; ее знали наизусть и мужчины. «Чернец» возбуждал в публике не меньший интерес, как и первые поэмы Пушкина, с тою только разницею, что его совершенно понимали: он был в уровень со всеми натурами, всеми чувствами и понятиями, был по плечу всякому образованию. Это второй пример в нашей литературе, после «Бедной Лизы» Карамзина. «Чернец» был для двадцатых годов настоящего столетия тем же самым, чем была «Бедная Лиза» для девятидесятых годов прошедшего и первых нынешнего века. Каждое из этих произведений прибавило много единиц к сумме читающей публики и пробудило не одну душу, дремавшую в прозе положительной жизни. Блестящий успех при самом появлении их и скорый конец – совершенно одинаковы: ибо, повторяем, оба эти произведения совершенно одного рода и одинакового достоинства: вся разница во времени их явления, и, в этом отношении, «Чернец», разумеется, гораздо выше {5} .

5

Поэма «Чернец», целиком напечатанная в 1825 г., писалась под влиянием романтических поэм Байрона и Пушкина, но в изображении главного героя Козлов был вполне оригинален. «Чернец» встретил на редкость всеобщее и восторженное признание литературных кругов и широкой публики. Вяземский 22 апреля 1825 г. писал А. И. Тургеневу: «Я восхищаюсь «Чернецом»: в нем красоты глубокие, и скажу тебе на ухо – более чувства, более размышления, чем в поэмах Пушкина» («Остафьевский архив князей Вяземских», т. III, СПб., 1899, с. 114). 7 января того же года Баратынский писал автору поэмы: «…это <«Чернец»> прекрасное, по моему мнению, произведение. Положения в нем отличаются силой, слог полон жизни и блещет красками… я хочу не только вас читать, – я хочу вас изучать» (Е. А. Баратынский. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., Гослитиздат, 1951, с. 473). В мае 1825 г. Пушкин писал брату: «Повесть его (Козлова) прелесть… Видение, конец прекрасны» (Пушкин, т. X, с. 142). Пушкин обратился к Козлову со стихотворным посланием:

Певец, когда перед тобойВо мгле сокрылся мир земной,Мгновенно твой проснулся гений,На все минувшее воззрелИ в хоре светлых привиденийОн песни дивные запел.

Содержание «Чернеца» напоминает собою содержание Байронова «Джяура»; есть общее между ими и в самом изложении. Но это сходство чисто внешнее: «Джяур» не отражается в «Чернеце» даже и как солнце в малой капле воды, хотя «Чернец» и есть явное подражание «Джяуру». Причина этого заключается сколько в степени талантов обоих певцов, столько и в разности их духовных натур. «Чернец» полон чувства, насквозь проникнут чувством – и вот причина его огромного, хотя и мгновенного успеха. Но это чувство только тепло, не глубоко, не сильно, не всеобъемлюще. Страдания чернеца возбуждают в нас сострадание к нему, а его терпение привлекает к нему наше расположение, но не больше. Покорность воле провидения (resignation [1] ) – великое явление в сфере духа; но есть бесконечная разница между самоотречением голубя, по натуре своей неспособного к отчаянию, и между самоотречением льва, по натуре своей способного пасть жертвою собственных сил: самоотречение первого только неизбежное следствие несчастия, но самоотречение второго – великая победа, светлое торжество духа над страстями, разумности над чувственностию. Вот почему даже лютое отчаяние, если оно является в форме несокрушимой силы духа, горделиво и презрительно несущей свое несчастие, – в тысячу раз сильнее и обаятельнее действует на нашу душу, чем бессильное смирение, тихо льющее сладкие слезы примирения. Примирение – самый торжественный акт духа, но только тогда, когда он совершенно свободен и совершается собственною силою человека. Глубок и велик тот, в ком лежит возможность не одного примирения, но и вечного разрыва с общим, возможность несокрушимой гордыни и самого падения духа, оскорбленного противоречием жизни.

1

самоотречение (франц.). – Ред.

Тем не менее страдания чернеца, высказанные прекрасными стихами, дышащими теплотою чувства, пленили публику и возложили миртовый венок на голову слепца-поэта. Собственное положение автора еще более возвысило цену этого произведения. Он сам особенно любил его перед всеми своими созданиями, как это видно из его поэтической исповеди, предшествующей поэме:

О, сколько раз я плакал над струнами,Когда я цел страданья чернеца,И скорбь души, обманутой мечтами,И пыл страстей, волнующих сердца!Моя душа сжилась с его душою:Я с ним бродил во тьме чужих лесов;С его родных днепровских береговМне веяло знакомою тоскою.Быть может, мне так сладко не мечтать!Быть может, мне так стройно не певать!

И в самом деле, две другие поэмы Козлова: «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая» и «Безумная» уже далеко не то, что «Чернец». В них, особенно в первой, есть прекрасные поэтические места, но в них нет никакого содержания, почему они растянуты и скучны в целом. В «Безумной» даже нет никакой истины: героиня – немка в овчинном тулупе, а не русская деревенская девка {6} . Кроме того, обе эти поэмы, несмотря на разность содержания их, суть не что иное, как повторение «Чернеца»: слова другие, но мотив тот же, – а одно и то же утомляет внимание, перестает возбуждать участие. Вот почему две последние поэмы не имели никакого успеха, тогда как успех «Чернеца» был чрезвычайный. Как целое, эта поэма уже нема для нашего времени; но многие частности и теперь еще прочтутся с наслаждением, особенно если все стихи в них так ровно прекрасны, как эти:

6

В оценке «Безумной» критик перекликается с А. А. Дельвигом (см.: «Литературная газета», 1830, № 68, 2 декабря) и с Н. И. Надеждиным (см.: «Телескоп», 1831, ч. I, с. 117).

. . . Дней моих весноюУж я все горе жизни знал;Я взрос бездомным сиротою,Родимой ласки не видал;Веселья детства пролетали,Едва касаясь до меня;Когда ровесники играли,Уже задумывался я;Огонь и чистый и прекрасныйВ младой груди пылал напрасно:Мне было некого любить!Увы! я должен был таить,Страшась холодного презренья,От неприветливых людейИ сердца пылкого волненья,И первый жар души моей.Уныло расцветала младость,Смотрел я с дикостью на свет,Не знал я, что такое радостьОт самых отроческих лег;Ни с кем любви не разделяя,Жил нелюдимо в тишине, —И жизнь суровая, простаяОтрадною казалась мне.Любил я по лесам скитаться,День целый за зверьми гоняться,Широкий Днепр переплывать,Любил опасностью играть,Над жизнью дерзостно смеяться:Мне было нечего терять,Мне было не с кем расставаться!

Первая часть этого третьего издания сочинений Козлова заключает в себе три его поэмы, о которых мы сейчас говорили, известное его послание «К другу В. А. Ж.» {7} , интересное, как поэтическая исповедь слепца-поэта, балладу «Венгерский лес», Байронову «Абидосскую невесту», «Крымские сонеты» Адама Мицкевича и «Сельский субботний вечер в Шотландии». Что до баллады – кроме хороших стихов, она не имеет никакого значения, ибо принадлежит к тому ложному роду поэзии, который изобретает небывалую действительность, выдумывает Велед, Изведов, Останов, Свежанов, никогда не существовавших, и из славянского мира создает немецкую фантастическую балладу. Перевод «Абидосской невесты» – весьма замечательная попытка; но сжатости, энергии, молниеносных очерков оригинала в нем нет и тени. – Также замечателен перевод и «Крымских сонетов» Мицкевича; но отношение его к оригиналу точно такое же, как и перевода «Абидосской невесты» к ее подлиннику. Одно уже то, что иногда 16-ю, 18-ю и 20-ю стихами переводит Козлов 14 стихов Мицкевича, показывает, что борьба была неравная. – «Сельский субботний вечер в Шотландии» есть не перевод из Борнса, а вольное подражание этому поэту. Жаль! потому что эту превосходную пьесу Козлов мог бы перевести превосходно; а как подражание – она представляет собою что-то странное. Не понимаем, к чему, после прекрасного обращения шотландского поэта к своей родине, переводчик (в XIX строфе) вдруг обратился к России. Положим, что его обращение полно патриотического жара; но уместно ли оно – вот вопрос! Не смешно ли было бы, если б в переводе «Илиады» Гнедич, после гомеровского обращения к музе, вдруг обратился от себя с воззванием, например, к Хераскову? А жизнь шотландская, представляемая Борнсом в его прекрасной идиллии, столько же похожа на жизнь наших мужиков, баб, ребят, парней и девок, сколько муза Каллиопа {8} на Хераскова.

7

Имеется в виду стихотворение «К другу В<асилию> А<ндреевичу> Ж<уковскому>. По возвращении его из путешествия» (1822).

8

Каллиопа – муза эпической поэзии и красноречия.

С большим удовольствием обращаемся ко второй части стихотворений Козлова. Она вся состоит из мелких лирических пьес и из отрывочных переводов; но в них-то поэтический талант Козлова и является с своей истинной стороны и в более блестящем виде. Конечно, не все лирические стихотворения Козлова равно хороши: наполовину наберется посредственных, есть и совершенно неудачные; даже большая часть лучших – переводы, а не оригинальные произведения; наконец, и из самых лучших многие не выдержаны в целом и отличаются только поэтическими частностями; но тем не менее самобытность замечательного таланта Козлова не подлежит ни малейшему сомнению. Его нельзя отнести к числу художников: он поэт в душе, и его талант был выражением его души. Посему, талант его тесно был связан с его жизнию. Лучшим доказательством этому служит то, что без потери зрения Козлов прожил бы весь век, не подозревая в себе поэта. Ужасное несчастие заставило его познакомиться с самим собою, заглянуть в таинственное святилище души своей и открыть там самородный ключ поэтического вдохновения. Несчастие дало ему и содержание, и форму, и колорит для песен, почему все его произведения однообразны, все на один тон. Таинство страдания, покорность воле провидения, надежда на лучшую жизнь за гробом, вера в любовь, тихое уныние, кроткая грусть, – вот обычное содержание и колорит его вдохновений. Присовокупите к этому прекрасный, мелодический стих – и муза Козлова охарактеризована вполне, так что больше о нем нечего сказать. Впрочем, его музе не чужды и звуки радости и роскошнее картины жизни, наслаждающейся самой собою.

Ночь весенняя дышалаСветло-южною красой;Тихо Брента протекала,Серебримая луной;Отражен волной огнистойБлеск прозрачных облаков,И восходит пар душистыйОт зеленых берегов.Свод лазурный, томный ропотЧуть дробимыя волны,Померанцев, миртов шепотИ любовный свет луны,Упоенья ароматаИ цветов и свежих трав,И вдали напев ТоркватаГармонических октав.Все вливает тайно радость,Чувствам снится дивный мир;Сердце бьется; мчится младостьНа любви весенний пир.По водам скользят гондолы;Искры брызжут под веслом;Звуки нежной баркаролыВеют легким ветерком.. . . . . .Но густее тень ночная,И красот цветущий рой,В неге страстной утопая,Покидает пир ночной.Стихли пышные забавы;Все спокойно на реке;Лишь Торкватовы октавыРаздаются вдалеке {9} .

9

Цитата из стихотворения «Венецианская ночь. Фантазия» (1825).