Киндер-сюрприз для зэка

Серия: Русский бестселлер [0]
Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Макс развернулся, ещё раз оглядываясь по сторонам. Абезгауза не было видно. Хитрый Гена исчез в самом начале заварухи или же предпочёл отсидеться в «Охоте». Ну и чёрт с ним!

Ещё раз выругавшись по поводу так неудачно прошедшего первого дня на воле, Макс повернулся и направился к скверу Победы, где, как он помнил, была когда-то стоянка такси.

Глава пятая

Бывают дни удачные, бывают не очень. Но бывают ещё, так называемые, «чёрные» дни, когда кажется, что кто-то там, наверху, начал плохо к тебе относиться. И тогда лучше, вообще, не вставать с кровати, потому, что неприятности начинают сыпаться одна за другой.

Этот день оказался поистине катастрофическим. Сказать про него, что он был просто неудачным, или пусть даже одним из «чёрных», значило не сказать совсем ничего.

А ведь с утра ничто не предвещало кардинальных перемен в жизни Птицы.

Утро выдалось солнечным, раскрасившим яркими красками серые интернатовские стены и унылую обстановку комнат. Воробьи приветствовали его нестройным чириканьем, возбуждённо прыгая по веткам деревьев, а воздух был настолько чист, что звуки, рождавшиеся в нём, наполнялись особым магическим объёмом, напоминая о чём-то давно прошедшем, но очень-очень хорошем.

В семь часов утра Тамара Кондратьевна, она же «Тамарака», (сменившая Марго), подняла всех и выгнала в коридор на обязательную ежедневную физзарядку. Девчонки, зевая, вяло выползали со своих комнат и выстраивались в три шеренги, занимая привычные места.

— Па-а-адъ-ём! — Тамарака ударом мощной ладони распахивала двери в дальнем конце коридора. Оттуда сразу же доносился скрип кроватей и дробный топот ног, ибо нерадивых и непослушных Тамарака припечатывала по лбу всё тем же тяжёлым ударом. А это было довольно обидно и очень чувствительно.

— Па-а-адъём! Выходи строиться!

Птица стояла в трусиках и майке, глядя на всклокоченный затылок Полуянши, зевала во весь рот и нещадно растирала себя обеими руками — отопление, как водится, работало еле-еле, и воздух в помещении стоял самый, что ни на есть, церковный. Любившая поспать Птица люто ненавидела эти обязательные утренние подобия физических упражнений, но даже они не могли сейчас изгнать какое-то удивительное щекочущее чувство, поднимавшееся изнутри. Сколь мало, всё же, нужно человеку для того, чтобы ощутить себя счастливым. Всего лишь яркое весеннее солнышко над головой, и тогда жизнь кажется не такой уж дрянной, и рождается уверенность, что всё ещё будет хорошо. Вот такое же чувство возникло сейчас и у Птицы, полусонно переминавшейся с ноги на ногу. В общем, как уже было сказано, катастрофу ничто не предвещало.

Первый гром разразился после завтрака и разнёс в клочья то состояние лёгкой эйфории, которое, ни с того ни с сего, сошло на Птицу.

Была суббота, банный день, или, как его называли официально, «день личной гигиены». Поэтому, весь промежуток времени от завтрака до обеда был отведён на помывку и стирку необходимых вещей. Вообще-то, одежда воспитанниц стиралась в прачечной вместе с постельным бельём. Но, гарантии того, что отданное вернётся в целости и сохранности не было никакой. Поскольку дежурные, разносившие одежду после прачечной, наряду с этой обязанностью, пользовались ещё и негласным правом заныкать что-нибудь с любой из понравившихся вещей. И, хотя одежда воспитанниц не отличалась особым изыском, но большинство девочек украшали её собственноручно, как могли. Поэтому, чтобы не лишиться особенно дорогих сердцу нарядов, их приходилось стирать собственноручно, когда выпадала такая возможность.

Душевые размещались на первом этаже жилого корпуса. Но, поскольку всех сразу они не вмещали, существовал определённый порядок помывки. Сперва запускали младших, затем — среднюю группу, а уже после них заходили старшие. Правда, эта очерёдность, как правило, каждый раз нарушалась, поскольку «большие», пользуясь своим возрастом, силой и привилегированным положением, заходили в душевую когда им вздумается, выгоняя оттуда всех, кто там находился. Не домывшаяся «мелкота» вынуждена была сбиваться в кучки, дожидаясь, когда им освободят место под душем или тазик для стирки.

Та же история повторилась и теперь. Птица помылась одной из первых, после чего принялась за стирку. Дело было недолгим, так как вещей у Птицы было немного, всего-то: блузка, украшенная кружевами, срезанными Птицей со старых занавесей из актового зала, да кое-что по мелочи, так: трусы, колготы, майки. Птица намеревалась с этим разделаться побыстрее, чтобы успеть подкатиться к Тамараке, которая несомненно оставит кого-то дежурить по этажу во время предобеденной лекции по санитарии и гигиене. А остаться в корпусе, вместо того, чтобы сидеть в переполненном зале и слушать скучнейшие нотации какого-то доктора, улыбалось ей значительно больше.

Сейчас, медленно ступая босыми ногами по кафельным плиткам пола и высунув от напряжения кончик языка, Птица шла к своим сложенным кучкой вещам, держа на вытянутых руках тазик, полный горячей воды, над которой поднимались лёгкие облачка пара. Внезапно за её спиной послышался какой-то шум, диссонировавший с общей картиной многоголосого гула и плеска воды. Кто-то из девчонок пискнул, но Птица не обратила на это внимания, поглощённая тем, чтобы не плеснуть себе на ноги кипятком из таза. Она благополучно добралась до места, поставила свою ношу на, заблаговременно отвоёванный, низенький табурет, распрямилась и лишь тогда обернулась посмотреть, что происходит.

Трое девчонок со старшей группы под предводительством Тоньки Потеряхиной освобождали для себя душевые кабинки от тех, кто там находился. Жанка уже вылетела оттуда и сейчас стояла, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, и тихонько ругалась, потому что она только-только успела намылиться с ног до головы, и сейчас мыльная корка стягивала её тело, щипая кожу. Перед ней гордо плескалась в своей кабинке Наташка Дядюра, которую старшие девчонки поблажливо не трогали, относясь к ней, как к «мелкой», но своей.

Сама Потеряхина была, как бы, увеличенной копией Наташки. И фигурой, и голосом, и манерой говорить она демонстрировала, во что превратится Дядюра через пять лет. Вот только характер у неё был ещё более сволочной, хотя Наташка, в общем-то, имела все шансы догнать её и в этом. А может быть и перегнать.

Тоньке было пятнадцать лет, и она дотягивала свой последний год в интернате. Её боялись и слушали все девчонки старшей группы, не говоря уже о младших. Для них Потеряхина была властью в первом лице, гораздо главнее чем Гальюн, завуч Юлия Владимировна или, даже, сама «баба Лида» — директор интерната Лидия Ивановна. Потому, что Тонька стояла ближе к ним и могла сделать с любой из девочек всё, что угодно. В глубине души многие её ненавидели, но заискивали перед ней все — тех, кто отказывался подчиняться, Потеряхина избивала собственноручно при поддержке девчонок своего «круга». Чаще всего в ход шли свёрнутые в жгут мокрые полотенца, которые, не оставляя внешних следов, травмировали внутренние органы. Когда, после таких «разборок», несколько малолеток попали в «спецуру», положение Тоньки упрочилось навсегда и стало незыблемым, как стены интернатовских корпусов. Желающие спорить с Потеряхиной испарились, и большинство молча склонили головы. Даже Шнур, то есть Колька Шнурков, «авторитет» мальчишеской половины их заведения, происходивший из потомственной семьи уголовников-рецидивистов и уже начинавший раскручивать свои дела в городе, держался с Тонькой почти на равных, признавая тем самым её хватку.

Многие из вновь прибывших удивлялись, каким образом Тоньке удавалось вывернуться, чтобы не попасть под спецкомиссию и не загудеть в «восьмёрку» возле Барановки. Именно там находилась областная школа-интернат № 8, где содержались подростки, совершившие правонарушения средней и крупной тяжести. Птица и сама раньше не задумывалась над этим. Но, в последнее время у неё начало тлеть подозрение, что все их учителя и воспитатели, во главе с «бабой Лидой», были прекрасно осведомлены о том, что вытворяет Тонька, и что на самом деле произошло с девчонками, угодившими в больницу. Просто им было выгодно иметь ещё один рычаг управления своими воспитанницами. Послушный и надёжный рычаг в лице Тоньки Потеряхиной.

Дядюра уже закончила мыться, но продолжала плескаться под душем, с торжеством поглядывая на, приплясывавшую перед ней, намыленную Жанку и других девчонок, которых подруги Тоньки выгнали из кабинок. Вдоволь потешив своё самолюбие, она наконец царственно вышла, небрежно бросив при этом:

— Ладно, заходите, кто хочет.

Торжественность момента оказалась несколько смазана тем, что при этом Натаха поскользнулась на мокром полу и чуть было не загремела на глазах у столпившихся одногруппниц. Она судорожно взмахнула руками, словно собираясь взлететь, выгнулась в одну, а затем в другую сторону и чудом удержала равновесие, ухватившись за край оказавшегося рядом умывальника. Кто-то из девчонок громко хихикнул, но тут же замолчал, опасаясь получить по шее.

Дядюра сделала вид, что ничего не услышала, но багровая краска расползлась по её щекам, стекая вниз, на грудь, неровным полукругом. Она осторожно шагнула раз, затем второй по направлению к Тоньке, которая намыливала мочалку, с усмешкой глядя на неё. По лицу Натахи было видно, что она мучительно ищет, что могло бы отвлечь внимание присутствующих от сцены, которая выставила её в смешном виде.

— А у нас пришлая есть! — вдруг непривычным для себя тонким голосом выпалила она Потеряхиной.

— Да? — без особого интереса подняла, густые по-мужски, брови Тонька. — Ну, и как она?

— Чмо чмом, — с видимым удовольствием сообщила Дядюра. — Маменькина дочка.

— Вы её уже встретили как полагается?

— Уже, — подтвердила Натаха, приходя в себя. — Но, ещё не по полной программе.

— Чё это вы так? — удивилась Потеряхина. — А ну, давай её сюда.

Дядюра приосанилась, повела выпуклыми глазами по сторонам, выхватила взглядом новенькую, склонившуюся над дальним рукомойником, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания, ухмыльнулась, показав дырку во рту, там, где выпал молочный зуб, и громко крикнула: