Кровавый апельсин (сборник)

Закладки
A   A+   A++
Размер шрифта

Сэм Льювеллин

Расчёт вслепую

Глава 1

Я пробудился внезапно. Было темно. Стрелки показывали 4 часа 3 минуты, и над шиферной крышей завывал ветер, сливаясь с низким и глухим ревом. И тогда я понял, почему проснулся.

Выкатившись из теплой постели, я начал дрожать. Шерстяное нижнее белье, джинсы, вязаная фуфайка с водоотталкивающей пропиткой и такие же толстые носки. Черт возьми, опаздываю! Надо быстрей. Вниз, в кухню. Вчерашние тарелки громоздятся в раковине. Взгляд на чайник — для кофе нет времени; вот я уже у крыльца, рывком натягиваю полусапожки из желтой резины с нескользящими подошвами, непромокаемые желтые штаны и куртку, шапочку из верблюжьей шерсти и поверх нее зюйдвестку. Уф-ф! Молодец.

Ветер ударил словно мокрым мешком. Он подталкивал, проясняя мысли, пока я бежал по Кей-стрит и Фор-стрит. Гудронированная дорога и витрины блестели от дождя под желтым светом фонарей. Так мог выглядеть любой маленький городок Англии ранним утром, если бы не пахнувший морем ветер и грохот, который становился все громче, по мере того как я пересекал поспешно Фор-стрит и несся по склону к набережной, и не то, что разбудило меня.

Я понял, что дело плохо. Понимать это я научился, наблюдая Фор-стрит в течение двадцати пяти лет. В спокойный июльский день она выглядела как реклама бюро путешествий «Посетите солнечный Пултни»: белые домики, сгрудившиеся на холме над синим простором с кромкой кружевной пены. Теперь это ажурное плетение сделалось яростной массой водяной пыли, она свистела над клумбами тюльпанов и машиной, оставленной каким-то идиотом на дороге. Опустив голову, я бежал к вооружению из рифленого железа, находившемуся слева, под укрытием Таможни, до которого было две сотни ярдов.

Промчалась подпорченная солью «кортина», веера брызг вырывались из-под шин. Я по-прежнему бежал. Перед зданием из рифленого железа горел яркий светильник. Двое мужчин выскочили из машины и мигом нырнули в дверной проем. Я отставал от них на полминуты, мигая от резких огней, которые освещали надводную часть и темно-синий корпус «Эдит Эгаттер».

— Последний! Все в сборе, — сказал Чифи Барнс, рулевой и старшина шлюпки; густые брови хмурились под краем зюйдвестки.

— Что случилось? — спросил я, сражаясь с подтяжками мокрого от пота снаряжения, выданного Королевской национальной организацией спасения на водах. У меня ушло четыре минуты на бросок от дома — вместо десяти.

— Яхта, — сказал Чифи. — Зубья. — Он отвернулся. — Запускаем двигатели.

Во внутренностях лодки два дизеля-близнеца чихнули, провернулись и мягко завелись с первым поворотом маховика. Я жаждал кофе и не хотел думать о яхте. Слишком многие из моих друзей были связаны с этими посудинами.

— Двери открыть, — сказал Чифи. — По местам. 

Удары ветра перешли в вой, и на дальнем конце эллинга [1]   вместо деревянной стены возникли сквозняк и дождь. Я пристегнулся к лееру [2] . Огни погасли. 

— Отпускай, — сказал Чифи. 

Последовал глухой звук, когда отошли клинья. Спасательная шлюпка двинулась. Когда она проходила двери, ветер качнул ее. Под килем кратко громыхнули салазки [3] ; в какой-то момент двадцать тонн машины и двенадцать человек действовали в точном соответствии с законом земного притяжения, затем напряглись колесные суставы; лодка плюхнулась в воду, разметав фонтан брызг, встряхнулась и пошла. 

Я спустился вниз, надеясь на кофе. Джордж кричал что-то в радиопередатчик. Пахло керосином и гниловатым днищем. «Эдит Эгаттер» давно следовало заменить. Суденышко назвали в честь моей бабушки, а со дня ее смерти прошло уже сорок лет.

Джерри дал мне кружку с кофе, сладким и обжигающим.

Джордж сказал:

— Связь прервалась.

Звучало не слишком здорово. И ощущения тоже были неважные из-за кренящихся винтов старой лодки, которая петляла, прокладывая путь среди водяных валов. А когда через час мы прибыли на место, дело выглядело еще хуже. Я был тогда на палубе, как и все остальные. 

Пласты воды переваливались через кокпит [4] . В круговороте за ветровым стеклом волны казались черными в наступающем рассвете, и только там, где Зубья их перемалывали, гребни превращались в пышную пену, тянущуюся на милю вдоль южной части горизонта, — там черными клыками торчали скалы. В то утро на Зубья страшно было смотреть. 

— Черт, никакой надежды, — сказал Джордж. Он взглянул на меня и быстро отвел глаза.

Чифи поглаживал рычаги дроссельных клапанов, и мы подползли к кромке разбитых волн, где вода пенилась, как крем для бритья. Во рту пересохло, я судорожно сглотнул. Лицо Чифи выразило легкое любопытство. Должно быть, он что-то напевал. Я знал все его привычки и был уверен, что если кто-то вообще способен сейчас подобраться к этим скалам, так это Чифи.

Шаг за шагом «Эдит Эгаттер» осторожно продвигалась вперед. Палуба дрожала и дергалась. Тяжелые брызги ударяли по зеркальному стеклу и толчками устремлялись вниз.

— Вот она, — сказал Джордж. 

Когда знаешь, что ищешь, да еще днем, нетрудно сориентироваться. Куда труднее это было бы сделать в темноте. Мы нашли кусок белого брезента, формой напоминавшего гигантскую скорлупу, перекатывающуюся среди гранитных глыб. Из него торчал обломок — все, что осталось от мачты, за которой тянулась паутина такелажа [5]

— Нет там никого, в этой свалке, — сказал Чифи. Как всегда, он был прав.

Мы наблюдали за вращением разбитого корпуса, и я слышал удары своего сердца, сильные и очень редкие.

— Может, там есть плот, — сказал Джерри. Но он, как и все остальные, хорошо знал, что, если плот и был, его тоже снесло на камни и шансов на спасение у пассажиров было столько же, как если бы они попытались плавать в бетономешалке.

— Лучше подождать прилива, — сказал Чифи.

Он медленно повел «Эдит» по широкой дуге, выводя ее из области предательских откатных волн к зоне ритмичной качки. Затем взял курс к подветренной стороне рифа.

Там было немного спокойнее, и ветер терял силу, готовясь к утреннему затишью. Со стороны моря над рифом висела завеса брызг.

Чифи первым увидел его... 

Из-за завесы желтел небольшой резиновый тент над надувной камерой с резиновым полом — спасательный плот. Палуба накренилась, когда я ступил на нее, Чифи перевел дроссели вперед, и мы приготовились. Я находился в носовой части правого борта, так что именно я зацепил тент опорным крюком. Две из надувных секций были пропороты, и плот почти погрузился. Мы провели его назад к шкафуту [6] . Борт нашей лодки оказался на одном уровне с распахнутой дверью тента, но внутри было совсем темно и невозможно что-нибудь увидеть. Однако мне уже не требовалось заглядывать внутрь, я знал. 

Мы вытащили двоих. Один лежал лицом вниз, прямо в воде, и захлебнулся бы, если бы не умер раньше от пролома черепа. Второй был еще жив, что казалось просто чудом, но почти в бессознательном состоянии. Ноги, когда его подняли, безжизненно болтались, видимо, у него был сломан позвоночник.

Мы перенесли их к себе, вызвали вертолет для раненого и взяли курс домой.

— Она сползет с рифа и потонет, — сказал Чифи. — Нет смысла ждать прилива.

Он говорил это мне, и только мне. Я знал почему.

Яхта на Зубьях, которой суждено было затонуть во время прилива, называлась «Эстет». Я задумал и спроектировал ее сам. А погибшего звали Хьюго Эгаттер. Он был моим младшим братом.

Глава 2

Спасательная шлюпка возвращалась после дурной ночи. Странная тишина нависла над Пултни. Недобрые предчувствия сбылись. Яхта «Эстет», предшественница «Эдит Эгаттер», погибла среди расщелин и быстрин Западных Зубьев. Опасения сменились беспокойством, когда редкостный здесь вертолет протарахтел над городом, подобрав жертвы. И наконец наступило затишье, как только стало известно, что местный погиб, а у яхтсмена перебит позвоночник. Сведения распространяются быстро: из душа, где усталый матрос со спасательной шлюпки смывает соль перед дневной работой, сначала — к его жене, которая жарит рыбные палочки на завтрак; от его жены — к молочнику, от молочника — к почтальону и так далее по узким улочкам из белых дачек, где живут отдыхающие и яхтсмены; вверх, к кварталу муниципальных домов, запрятанному за Нейлор-Хилл, и вниз, к старым пакгаузам у гавани, где мастера, изготавливающие паруса, и проектировщики яхт начинают трудовой день. И в конце концов узнает весь поселок, новости ползут, двигаются, мчатся дальше по всем окрестностям.

Я спустился в гараж. Проржавевший «БМВ» чихнул на меня и завелся. Ветер бросал серые капли дождя на ветровое стекло, мостовую и ящички для цветов, которые вешали на окна своих летних домиков из забеленного камня мои соседи.

Эту дорогу Хьюго знал хорошо. Он и я учились здесь ездить на велосипеде в те дни, когда Пултни еще не превратился в райскую приманку для яхтсменов. Тогда уличное движение было представлено одним грузовиком, перевозившим добычу с лодок, каждое утро разгружавшихся в гавани. Рыбы было много, ее ловили совсем близко, на западных подступах к городу. Не было нужды в знаках, запрещающих машинам шнырять по улицам поселка. Я проехал мимо торгового заведения Мадинниса. Прежде рамы витрины были деревянными, а пыльные оконные стекла портили, искажали вид сладостей внутри. Теперь здесь сияло оправленное в алюминий зеркальное стекло — памятник первой попытке Хьюго научиться водить машину. Инструктором был я, и я живо помню, как мы сидели в куче газет, сетей для ловли креветок и щербета, истерически хохоча, в то время как кирпичи из перемычки разрушенной витрины лупили по крыше машины.

Новые дома на окраине поселка возникли и остались позади. Отсюда дорога стала шире, и можно было прибавить скорость. Я чувствовал подступающие слезы о бедном старине Хьюго. Но он уже не нуждался в сочувствии и жалости; теперь в беде оказалась Салли. 

Их помолвка с Хьюго произошла в то время, когда я учился на курсах кораблестроения в Саутхемптоне [7] . До смешного рано — такого мнения о женитьбе были обе пары родителей. Хьюго любил выигрывать; думаю, в этом заключалась причина спешки. Но у них получилось, и они были очень счастливы. Да, очень счастливы. До сегодняшнего утра. 

Дом Хьюго — теперь мне следует говорить «дом Салли» — длинный и узкий, из серого камня. Он расположился на холме в окружении огромных дубов. Ворота распахнуты; они никогда не запирались, сколько помню. Сейчас это жилище выглядело неприветливо, окна слепые и мокрые под мелким дождем. У входной двери стоял только один небрежно припаркованный «пежо» — машина Салли.

Салли вышла навстречу. Одета, как обычно, в синюю вязаную кофту и джинсы, которые не по-модному слишком тесно облегали ее, но зато подчеркивали длинные красивые ноги. У нее была интересная внешность, что-то от египтянки: грива черных волос по обеим сторонам лица, впалые щеки под прекрасно очерченными скулами и большой алый рот. Длинный разрез глаз, поразительно зеленых под густыми черными ресницами. Салли побледнела, щеки ввалились, усиливая своеобразие ее лица. Она не плакала, может, еще не знала. Но, подойдя ближе, я заметил, что взгляд ее затуманен, движения лишены обычного изящества, а голова как-то нескладно покачивается.

— Пойдем в дом, — сказал я.

Он ломился от Саллиного старья — китайских безделушек и вещей из Лондонской галереи искусств. Птица работы Элизабет Фринк красовалась на столике в холле с надетой на нее кепкой яхтсмена — кепкой Хьюго.

— Эми звонила, — сказала она. — У Генри перелом позвоночника.

— Знаю.

Я хотел продолжить, но она прервала:

— Ты приехал, чтобы рассказать мне. Спасибо, Чарли, но тебя опередили.

Я усадил Салли на стул. Мышцы на ее скулах напряглись. Она не желала выслушивать соболезнований.

— Чарли, — сказала она, — почему ты не пойдешь и не приготовишь себе что-нибудь поесть? 

Кухня — большая и светлая, обеденный стол покрыт клеенкой, и над ним висели картины с изображениями кораблей: полотно Алана Лоунса, вид на дрифтеры [8] , и гавань Сен-Ив со шхунами Альфреда Уоллиса. Я устал, сосало под ложечкой и подташнивало. Разбив яйца на сковородку, я думал о тех временах, когда мы возвращались, проведя в море всю ночь, я и Хьюго, и завтракали тут, не смыв с себя соль... Я слышал, как Салли что-то говорит по телефону в соседней комнате. Трудно осознать, что больше никогда не будет Хьюго. 

Салли пришла, когда закипел кофе. Она старалась держать себя в руках.

— Я позабочусь... обо всем, — сказал я.

Она положила на мою ладонь руку, сухую и холодную. И быстро-быстро исчезла.

Я допил кофе. Взошло солнце, я наблюдал, как черные дрозды, подпрыгивая, разыскивают червяков на лужайке и как покачиваются на ветру рододендроны. Зазвонил телефон. Женский голос, ломкий и полный нервного напряжения:

— Салли? Дорогая, если я могу чем-нибудь тебе помочь...

— К сожалению, Салли здесь нет, — сказал я.

— Кто говорит?

— Чарли Эгаттер.

— О! — И последовала пауза. Голос знакомый. Эми Чарлтон, жена искалеченного Генри. — Я полагаю, ты был на спасательной лодке, — сказала она.

— Да.

— Ну так. Генри в сознании, — сказала она напряженно, — но парализован.

— Мне очень жаль.

— Да, уж тебе следует чертовски пожалеть об этом, — сказала Эми, голос ее взлетел вверх. — Только вчера у меня был вполне приличный муж. А сегодня его отправляют в госпиталь «Стоук-Мандевиль». Ты знаешь, что это значит. Он никогда не будет ходить, и мне придется провести остаток жизни, меняя его вонючие пеленки.

— Там прекрасные специалисты по травмам позвоночника, — сказал я как можно мягче.

— Не говори мне, кто какой специалист, ты, чертов проектировщик Эгаттер. Ты построил эту лодку, и она развалилась, ты убил своего брата, а Генри сделал инвалидом. Не думай, что я собираюсь сидеть сложа руки и все так оставлю. Вы, пултниевские ублюдки, вы все — пираты. Вы обрадовались, что приехал Генри, забрали его деньги и подстроили западню. — Трубка замолкла.

Я постарался восстановить дыхание. Ноги стали ватными. Она права, подумал я. Да, моя вина. Если лодка развалилась, это я убил их.

Затем я увидел цветную фотографию над телефоном; океанская гоночная яхта, палуба заполнена парусами, канатами, людьми. «Ви Экс», победительница Кубка однотонников, самого сложного испытания качества «скользящих посудин», построенных из новейших материалов. Проектировщик — Чарли Эгаттер. Проектировщик хороших яхт, которые выигрывают гонки. А если гибнут... Что ж, на то и море, и риск. При чем тут западня?! Могло быть множество причин, чтобы налететь на скалы, не обязательно лодке разваливаться.

1

Эллинг — закрытое помещение для закладки и постройки корпусов судов и кораблей, а также для ремонта или временного укрытия их.

2

Леер — железный прут или туго натянутый трос, предохраняющий людей от падения за борт.

3

Салазки — здесь: тележка, установленная на рельсы, на которой судно спускают на воду.

4

Кокпит — открытое помещение для рулевого, команды, пассажиров; углубленное в кормовой части палубы на яхтах, парусных ботах, на парусных судах — кормовая часть самой нижней палубы.

5

Такелаж — все снасти на судне, служащие для крепления рангоута (деревянных и стальных трубчатых частей, предназначенных для установки парусов, поддержания мачт, грузовых стрел) и управления им и парусами.

6

Шкафут — средняя часть верхней палубы судна.

7

Саутхемптон — старинный город и порт на юге Англии, на берегу пролива Ла-Манш.

8

Дрифтер — парусно-моторное, моторное или парусное судно для ловли рыбы в открытом море специальными сетями.