Разводящий еще не пришел (др. изд.)

Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

После купания Добров попросил шофера разостлать под деревом брезент.

— Полежим минут десять, — сказал генерал армии, прикуривая от зажигалки.

Некоторое время они лежали молча. Захаров, глядя на шуршавший камыш, продолжал догадки, почему же командующий прихватил его с собой. Добров крутил в руках папиросу, чуть сощурив темные глаза.

— А ты хитер, Николай Иванович, — швырнув в озеро окурок, сказал генерал армии. — Думаешь, я не заметил, в каком боевом порядке наступал первый эшелон? Заметил. И артиллерия твоя была слишком рассредоточена. Это что же, результат нашего разговора? Помнишь, в моем кабинете?

— Помню, товарищ командующий.

— Значит, и работу пишете?

— Кое-что делаю.

— Это хорошо, Николай Иванович, трудись. Если потребуется помощь, окажем. Кто знает, какой она будет... эта война, если империалисты ее развяжут. Но совершенно ясно — она не будет похожа на все прошлые войны. Поэтому надо думать, искать наиболее точный ответ на любой вопрос. А таких вопросов уйма.

Добров умолк. Захарову подумалось, что командующий, пригласив его в свою машину, имел какое-то другое намерение, а то, о чем он сейчас спрашивает, просто к случаю пришлось, хотя ему и приятно было сознавать, что генерал армии не забыл о его выступлении на Военном совете.

Добров снова заговорил:

— Есть наметки реорганизовать артиллерийский полк в ракетную часть. — Он вскинул взгляд на Захарова, пытаясь определить, как это подействовало на него. — Дело серьезное, часть людей придется уволить в запас. Однако надо сделать все, чтобы уберечь личный состав от демобилизационного настроения. Новая техника должна поступить в умелые руки...

Накануне учений Захаров два дня провел в артполку, он побывал во всех батареях. Его сопровождал командир полка полковник Водолазов. На все замечания, которые делал Захаров, полковник отвечал просьбой быстрее решить вопрос с назначением заместителя по политической части, давая этим попять, что отсутствие такого человека в полку отрицательно сказалось на воспитательной работе. В сущности это было не так. Секретарь партийного бюро майор Бородин, временно исполняющий обязанности замполита, убывшего две недели назад в Москву на курсы политработников, оказался энергичным человеком и нисколько не ослабил политическое воспитание личного состава части. В этом Захаров убедился, побеседовав с офицерами, сержантами и солдатами. Водолазов многого не знал, что делалось в полку (за последнее время он часто болел), и почему-то к советам и предложениям Бородина относился довольно холодно, особенно когда это касалось какого-либо новшества. Ответ у Водолазова был один: «Ни к чему горячиться, умнее других не станем». Вспомнив все это, Захаров невольно подумал, что реорганизация потребует исключительной слаженности в работе командира полка и его заместителя по политической части. Ему хотелось, чтобы реорганизация прошла быстрее, и он спросил у Доброва:

— Как скоро это произойдет?

— Сам не знаю, Николай Иванович. Придет время, мы вам сообщим и сроки и штаты. Надо уяснить одно: солдаты всегда должны быть готовыми к отпору врагу. Вот и прошу вас: держите полк в боевой готовности до последнего момента. Вы поняли меня? — Добров поднялся, надел тужурку и, словно беседа шла о чем-то незначительном, заулыбался. — Рыбалкой не увлекаетесь, Николай Иванович? — спросил он и сам же ответил: — Знаю, свободного времени маловато. Верно, но как-то надо и отдыхать. Твой полковник Гросулов умеет находить время. Известный охотник. У меня не получается... Как-то прибыл в округ министр обороны, поехали в горы на косуль, времечко свободное подвернулось. И что вы думаете? Вернулся я с пустыми руками. Маршал пошутил: «Доброву в этом округе делать нечего — кругом столько зверья, дичи, а он даже охотничьего ружья не имеет». Потом я два ружья купил, и стоят они в кладовке сиротинками. А зря, верное слово, зря, охота — лучший отдых.

Они выехали на дорогу. По ней уже шла колонна машин с войсками. Пришлось объезжать. Когда выскочили на шоссе, Захаров заметил черную «Волгу», стоявшую на обочине подле дорожного указателя. Это была его машина. Он попросил командующего остановиться. Добров. открыв дверцу, подал руку.

— С жильем как у вас, Николай Иванович?

— Строимся...

— Семью надо вызвать. Без жены поди скучновато? Знаю, невесело. Желаю успеха.

Тяжелый ЗИЛ, фыркнув, помчался по дороге и вскоре скрылся на повороте, оставив на виду лишь облако желтой пыли.

II

Генерал Захаров приходил в эту маленькую, увешанную схемами комнату два раза в неделю — в среду и пятницу и всегда в одно и то же время — после обеда. Вначале он выкуривал папиросу, обычно прохаживаясь от стола к двери, обитой черным дерматином, и обратно, к столу, на котором стопкой возвышались книги, лежала записная книжка в коричневом переплете. Курил Захаров не спеша и так же не спеша вышагивал по полу. Он знал, что в это время никто не мог потревожить течение его то сбивчивых, то ровных и ясных мыслей.

В штабе артиллерии уже знали, где в это время находится Захаров, и старались не беспокоить его. О том, что делал генерал, закрывшись в одиночестве, ходили различные догадки: «Пишет научный труд», «Разрабатывает по заданию командующего войсками округа учебную операцию», «Читает художественную литературу», «Просто отдыхает: семью он еще не привез, одному дома скучно...» Окружной кадровик подполковник Бирюков, считавшийся в штабе самым проницательным и осведомленным человеком, без оговорок утверждал: «Изучает личные дела офицеров — нас тоже будут резать». «Резать» — по-бирюковски означало сокращать штаты.

Начальник политотдела полковник Иван Сидорович Субботин точно знал, чем занят командующий артиллерией, и наедине с ним иногда высказывал свои соображения, стараясь быть чем-то полезным в мучительных поисках и раздумьях Захарова. Порой они спорили. Это случалось тогда, когда Субботин приезжал в Нагорное, где размещался штаб артиллерии, и будто ненароком ронял фразу: «Мне кажется, что атомное оружие не будет применено в войне, останется вечным неприкосновенным запасом». При этом полковник ссылался на человеческий разум, гуманность и силу всенародного протеста. «Я тоже верю в эти вещи, — говорил Захаров. — Но вера лишь желание, прекрасная мечта. Желать — еще не значит иметь. Ты. Иван Сидорович, меня не расслабляй. Не нам, военным, спорить по этому вопросу, наше дело ружья чистить и сабли точить да голову иметь на плечах, чтобы четче соображать, в какое время мы живем и какая ответственность лежит на наших плечах. А спорят пусть дипломаты, это их хлеб. Если потребуется, своих дипломатов мы поддержим...»

Разговор принимал слишком общий характер, и Субботин попросил дать прочитать то, что уже написано. «Пока ничего у меня нет, одно желание и душевные муки», — уклонился генерал.

В комнате, как всегда, стояла тишина. Схемы и таблицы расчетов, вычерченные и составленные самим Захаровым, наводили на раздумье. Учения, проведенные в горах, дали ему кое-какие данные для практических выводов. Но он чувствовал, что этих данных еще недостаточно, чтобы окончательно засесть за работу. Однако желание было велико. Он, аккуратно загасив папиросу, еще находясь мысленно где-то на учебном поле, еще с кем-то споря и кому-то доказывая, обмакнул перо в чернильницу, и по чистой страничке побежали ровные строгие строчки.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Захаров посмотрел на часы: «Э-э, брат, засиделся». Он поднялся и, тяжело ступая, вышел в коридор, лицом к лицу столкнулся с начальником штаба артиллерии полковником Гросуловым.

— Ко мне?

— К вам, Николай Иванович.

Захаров закрыл дверь — щелкнул английский замок.

— Пойдемте в кабинет...

Пока генерал открывал форточку, Гросулов. словно впервые видя командующего, окинул взглядом его крепко сбитую фигуру и позавидовал той легкости, которая чувствовалась в движениях Захарова.

— Слушаю, Петр Михайлович, — садясь за стол, сказал генерал.

— Полковник Водолазов подал рапорт об уходе в запас.

— Водолазов? Когда?

— Я только что был в артполку, он вручил мне рапорт на ваше имя, товарищ генерал. Пожалуйста.

Захаров прочитал: «Я долго думал, прежде чем обратиться к вам, товарищ генерал, со своей просьбой. Не подумайте, что меня кто-то обидел, кто-то ущемил мои права и я потому решил уйти в запас. Нет, я просто пришел к твердому выводу: моей службе в армии настал естественный, закономерный конец. Мне пятьдесят лет, я трижды ранен. Во мне уже нет той резвости, того огня, которые нужны военному человеку, чтобы он мог достойно выполнять свои обязанности, а наполовину служить я не могу, просто не умею».

— Не умею, — произнес генерал и потянулся за папиросами, но не закурил, вышел из-за стола. «Не умею!» — мысленно повторил Захаров. — Похоже на правду. Сказано довольно сильно: «Наполовину служить не могу».

Человек сам признается, и тут ничего удивительного нет. Но в глубине души у Захарова возникли и сомнения: идет большое сокращение Вооруженных Сил, не это ли толкнуло полковника написать рапорт, не спешит ли он?..

Теряясь в догадках и предположениях, он спросил у Гросулова:

— Водолазова вы знаете лучше меня, каково ваше мнение?

— Мое? — произнес полковник и. прежде чем ответить, попросил разрешения сесть. Гросулов был заядлый курильщик, он сунул руку в карман, нащупал там трубку и уже хотел было пустить ее в дело, как вдруг вспомнил, что Захаров не очень-то поощряет курение в служебных помещениях.

Но генерал уже понял намерение полковника и снисходительно сказал:

— Курите. Вижу, волнуетесь...

— Мое мнение, — врастяжку произнес Гросулов. — Признаться, товарищ генерал, за последние годы я как-то разучился высказывать свое мнение, все больше к общественности прислушиваюсь. Теперь все как-то по-другому идет...

— Лучше или хуже? — Захаров открыл ящик в столе, вытащил папку с надписью «Срочные дела» и положил в нее рапорт Водолазова.