Подводные камни

Закладки
A   A+   A++
Размер шрифта

У Велицких было как всегда весело, накурено, шла карточная игра. Андрею почти сразу стало весело, он выпил вина, раскраснелся — и спустя полчаса уже с важным видом сидел за карточным столом, напрочь позабыв про отца, университет, хлопоты и про все на свете. Ему везло, сегодня удалось отыграться.

Пробивая тишину сумерек в лицо бил холодный воздух, когда поймав у тракта извозчика, Велицкий уговорил Андрея ехать домой. Лошадь шла медленно. Извозчик плевался, громко щелкал хлыстом, Андрей не видел ничего вокруг себя, в глазах было темно. Пару раз он порывался спрыгнуть на ходу. Извозчик останавливал лошадь и осторожно говорил:

— Не велено, ваше благородие.

— Поехали! Не велено ему! — растягивая слова, прокричал Андрей и успокаивался, как будто погружаясь в дремоту.

Лошадь, вероятно, чувствовала запах спиртного и капризничала.

— Но-но! Тпруу! — подгонял извозчик лошадь и чуть осекал ее в тех местах, где дорога делала повороты.

Темный переулок освещал лишь тусклый газовый фонарь.

— Эй, хозяева! — крикнул извозчик, остановившись перед домом. — Хозяева!

Андрей дремал, шмыгая носом, и что-то тихо бормотал, уткнувшись в небрежно поднятый воротник пальто. На первом этаже в окне зажегся тусклый огонь. Татьяна, набросив шубу прямо на ночную рубашку и подобрав волосы под платок, вышла на крыльцо.

— Велено было доставить, барышня, — извозчик немного привстал и снял шапку. Видимо, развозить подвыпивших студентов по домам было ему не впервой, совсем не впервой.

Татьяна быстро подошла и стала трясти Андрея за плечо:

— Андрей, Андрюша, ты меня слышишь?

Андрей махнул рукой так, что больно ударил сестру по руке, она инстинктивно отскочила назад. Она всхлипнула, потирая руку.

— Послушайте, пожалуйста, помогите, — сказала Татьяна, обращаясь к извозчику. — Помогите, я сейчас дверь открою.

Извозчик, кряхтя, стащил Андрея с экипажа и, схватив под руку, потянул его к самому дому. Лошадь тяжело дышала и лязгала подковами по мостовой, покрытой, будто сахаром, тонким слоем снега.

— Сюда, — скомандовала Татьяна, когда они были уже в передней.

От холодного воздуха улицы, а затем тепла жарко натопленного дома, тряски, Андрей стал приходить в себя, не висеть на извозчике, а пытаться идти.

— Отстань, слышишь, отстань! Убери руки! — мямлил Андрей.

— Умоляю вас, несите, вот сюда, пожалуйста, не останавливайтесь, умоляю вас, — суетилась Татьяна, открывая дверь в комнату, в углу которой стоял большой широкий диван.

Извозчик тяжело дышал, осторожно ступал по ковру, с трудом, но все же смог дотащить Андрея до дивана.

Как только Андрей оказался на диване, извозчик стянул с себя шапку и с испугом шагнул к двери, сойдя с ковра. В руке Татьяны зазвенели монеты, она протянула их извозчику. Он молча поклонился, натянул шапку, еще раз взглянул на Андрея, размышляя, не потребуется ли он еще. Скрипнула дверь, за окном заржала лошадь, что-то щелкнуло, и копыта застучали по мощеному переулку.

— Что, спрашиваю вас, тут происходит? — бурчал Андрей себе под нос. — Где гости? Где, я вас спрашиваю, гости? Несите закуску!

Татьяна скинула шубу и присела рядом на диван, сняла с Андрея ботинки с налипшей на них дорожной грязью и попыталась снять пальто, расстегнув на нем пуговицы и упершись рукой в плечо Андрея. Ее сил не хватало на то, чтобы совладать с Андреем.

«Разбудить Прасковью? — мелькнуло в голове Татьяны. — Наверное. Впрочем, нет, не стоит. Под утро вернется батюшка, забот полно у нее и без нас».

Неожиданно Андрей открыл глаза. При бледном свете керосинового фонаря, который стоял на столе, было видно, как Андрей презрительно улыбается: ни сумрак, ни усталость Татьяны, ни ее желание думать о брате только хорошее — ничто не могло смягчить, спрятать, скрыть это презрение.

— Сними хоть пальто, — шепотом, чтобы не шуметь, произнесла Татьяна и дернула брата за воротник пальто.

— Моя красавица, — выпалил Андрей, он явно был не в себе. — Правду говорят, что ты краше всех, не брешут, значит, сукины дети! Поверь мне, никому я тебя не отдам! Не пущу!

Он резко дернулся и схватил Татьяну мертвой хваткой за горло — она никак не ожидала подобного от опьяневшего до бесчувствия брата, со стороны казавшегося таким тихим и беспомощным. В следующий момент он подвинулся к ней и со всей силы дернул за рукав ночной рубашки. Раздался треск ткани, он резко дернул снова, снова затрещал шов. Андрей будто бы ослабил хватку. Татьяна хотела кричать, хотела вырваться, хотела сделать хоть что-то! Она беспомощно хрипела, вцепившись в руку Андрея, сжимавшую ее горло. Вместо крика раздавалось какое-то хрипение. Нет, ей показалось — хватка нисколько не ослабла, пальцы буквально впивались в шею. Татьяна попыталась встать с дивана, глубоко вдохнуть, но это у нее не получилось: все перед глазами плыло, расходилось кругами, с места было не двинуться.

Татьяна искала глазами что-нибудь — что именно, она и сама не до конца понимала. Вернее, просто времени не было ни минуты, ни пары секунд для того, чтобы понять. Справа от входа в комнату на столике стояла керосиновая лампа. Ее свет отражался в зеркале в резной оправе, оно было в противоположном углу комнаты, рядом с пианино. Татьяна любила играть на нем, слегка притушив свет и наблюдая в зеркало за реакцией отца. Он внимательно слушал, качал головой и выпускал клубы табачного дыма. Андрей же обычно делал вид, что ему нравится игра сестры, что он внимательно слушает. Но это было напоказ — Татьяна понимала, что он притворяется только ради отца, желая показать, какой он на самом деле послушный. Но стоило только отцу выйти или срочно куда-то уехать, как Андрей терял к игре сестры всякий интерес, уходил в свою комнату или тоже начинал куда-то спешно собираться.

— Не пущу, — сквозь зубы процедил Андрей.

Татьяна не разобрала слов, но, даже задыхаясь, почувствовала тяжелое дыхание Андрея, наполненное ненавистью и винным угаром. Свет керосиновой лампы играл в зеркале. Теряя сознание, Татьяна повернула глаза и посмотрела в него. Полуобнаженная, с разорванной пополам ночной рубашкой, с шубой, лежащей на коленях, с руками, беспомощно протянутыми к шее, на которой сомкнулась рука Андрея, Татьяна поймала свой взгляд в зеркале.

«Господи, помилуй», — слабея, молилась она.

И тут она неожиданно для себя присмотрелась к отражению Андрея в зеркале. В глазах у Татьяны все плыло, расходилось кругами. В зеркале свет фонаря отражался, как казалось ей, слишком ярко. Но Татьяна сделала над собой усилие. Теряя сознание, она разглядела его глаза. Это не были глаза ее брата — в них не отражался свет фонаря, они не блестели, не бегали по сторонам, не смотрели в одну точку. Их просто не было, сколько бы она ни вглядывалась в зеркало. Вот ее глаза, кричащие недоумением, смирением и беспомощностью — и его, никакие, отсутствующие, пустые.