Мертвый попугай моего соседа

Закладки
Читать
Cкачать
A   A+   A++
Размер шрифта

Что поделаешь, мне ужасно хотелось петь. Я вернулся домой, собрался было почитать газету – скучно, взялся за книгу – душа не лежит, хотел послушать радио – смотрю, приемник с утра стоит включенный, бормочет еле слышно, а когда я попробовал прибавить звук, в динамике что-то затрещало, и я его выключил. Я понял – мне хотелось петь самому.

Я проверил содержимое шкафа – оставалась одна бутылка вина. Открыл холодильник – три сорта сыра, начатая вареная курица и несколько заветренных кусков мяса, баночка маслин, пять яиц и шесть бутылок пива. Насчет напитков: вино или пиво – я колебался, зато с едой все было ясно.

Первым делом я поставил на огонь сковородку, разбил в мисочку яйца, натер туда немного брынзы и хорошенько размешал. На другую горелку сунул еще одну сковородку, кинул в нее масло, чтобы растопилось, и вылил яйца с сыром. Потом слегка смазал маслом первую сковородку, от которой уже потянуло перегретым металлом, масло тут же зашипело, и я бросил туда два куска мяса. Включил электрический тостер, заложил в него два ломтика хлеба, поддел ножом яичницу, пригоравшую по краям, и помешал середку, перевернул хлеб в тостере, потом – бифштексы, достал из холодильника курицу и маслины и поставил на стол, сковородку с яичницей перенес на тарелку, снял с огня бифштексы и сел за еду. Тут запахло подгоревшим хлебом. Я вскочил, вынул его, заложил следующую порцию и вернулся к столу. Ни пива, ни вина я решил не пить – мне и так хорошо, зачем зря печень нагружать.

Еще во время возни с ужином губы у меня так и раздвигались в улыбке – душа песни просила. Я уже собрался запеть, но тут смешинка в рот попала, я громко расхохотался, посмеялся всласть, а потом уж начал петь.

Пою и слышу – крик поднялся. Я еще раньше услышал какой-то шум – кажется, у соседа открывали балконную дверь, – но я не обращал внимания, пока не остановился, чтобы набрать воздуху, тут и ворвалась в комнату громкая ругань. «Похоже, это по моему адресу», – думаю, но ведь теперь все друг друга ругают, а обижаются только дураки, так что не стоит и прислушиваться, если, конечно, не хочешь перепалку затеять. Я встал и подошел к балконной двери. Смотрю, на соседнем балконе стоит незнакомый мужчина в рубашке и пижамных штанах. Я вообще соседей не знаю, так, замечал иногда на их балконе цветочные горшки, да еще клетку с попугаем.

– Совсем люди совесть потеряли! – вопил мужчина.

Я вижу, что он в мою сторону смотрит, и нараспев спрашиваю:

– Что такое, что случилось, о сосед мой?

– Издеваешься, да?! – взвыл он.

Ну, я решил пока прекратить пение, чтобы разобраться, в чем дело, и нормальным голосом говорю:

– Прошу прощения, что все-таки случилось? А он все больше заводится:

– Правду говорят: «Наглость – второе счастье»! Постыдился бы! Хамство так и прет!

– Ну ладно, объясни, в чем дело? – говорю я. – Да покороче, время к полуночи, люди спят.

Он опять взревел:

– Полночь!… Да разве такой идиот, как ты, знает, что такое полночь?

– Сам ты идиот, – ответил я. – Двенадцать ночи, значит.

– Хулиганье! – выкрикнул он и принялся самыми последними словами поносить меня, поздний час – еще и одиннадцати не было, – а заодно и все другие часы. Он кричит, а попугай вторит пронзительным голосом.

Я стою смотрю на него – ну и картина! А этот тип ругается без передышки. Наконец я уловил суть дела: он хочет спать, а я тут распеваю. Все равно как если бы я стал жаловаться, что хочу петь, а он тут спит. Я молчал и разглядывал его, а он от этого еще больше бесился. На улице уже собрались люди – несколько прохожих и лавочник с подручным, – стоят глазеют. Я было вернулся в комнату в надежде, что он поостынет, но на улице кто-то насмешливо свистнул, кто-то протянул: «Тут без ба-а-бы не обошлось», и вдруг на мой балкон камнем влетел цветочный горшок и разлетелся вдребезги; Это сосед запустил.

– Потише! – говорю я. А он ругается – хуже некуда. Мне стало смешно.

Он наклонился, схватил другой горшок и швырнул в меня, так что внизу только ахнули. Я пропел:

– Тише, тише, не сердись! – и увернулся от горшка. Горшок упал и разбился. Люди на улице зашумели.

Сосед уже хрипло рычал, попугай верещал не переставая.

На шум стали выглядывать соседи с верхних этажей и из дома напротив – распахивались окна, открывались двери балконов.

Я опять попробовал восстановить мир:

– Ладно, приятель, хватит. Кончай представление, спокойной ночи. Иди себе, спи спокойно.

Но сосед, видно, уже совершенно ничего не соображал. Теперь он выдавал такие ругательства, будто лекцию по анатомии читал. Я сказал:

– Довольно, слышишь?

– Во дает! – крикнул кто-то снизу. – Здорово он ему вставил!

– Было бы что вставлять… – сорвалось у меня с языка.

Тут сосед пошел по новой. Ну и я завелся: он орет, а я пою, но и это не помогло. Я молчал – он выходил из себя, я пел – он бесился, я смеялся – он на стену лез. Ну, держись, думаю. Я решил станцевать на балконе вальс, напевая на три счета: «Все, что пожелаешь ты… хоть до утра ори…», и ловко увернулся от третьего летающего горшка. Горшок же, который раскипятившийся сосед запустил с новой силой, миновал балкон и рухнул на тротуар под крики зрителей.

Смотрю, опять что-то летит. На этот раз воздушный кораблик был пассажирский – клетка с попугаем. Клетка стукнулась о перила балкона, со звоном отскочила и грохнулась на середину улицы. Вопли попугая смешались со свистками полицейских. Я перегнулся через перила, глянул вниз. Слышу, сосед стонет и причитает, полицейские барабанят в дверь. Потом дверь открыли, они вошли в подъезд. Я вернулся в комнату.

В квартире невозможно было продохнуть от дыма и едкого запаха сгоревшего хлеба. Я выдернул шнур тостера из розетки. Хлеб обуглился – дотронуться нельзя. Кто-то стучал ко мне – полиция. Нас забрали в участок.

Сосед отправился как был, в пижаме. Я захватил пиджак, накинул по дороге. Мой «противник» все еще бранился, превозмогая одышку, хотя заметно устал. До участка было недалеко.

Первым допрашивали меня. Я рассказал все как есть. Офицер поинтересовался, что между нами было в прошлом.

– Ничего, – ответил я. – Я вообще незнаком с этим господином и никогда его не встречал. Это просто сосед по дому.

Сосед так кипятился, что на время моего допроса его увели в другую комнату. Офицер спросил, имеются ли у меня жалобы на него, я сказал, что нет, я его совершенно не знаю – сосед, да и все.

– Чего ж он тогда так вас ругает? – спросил офицер.

– А кто теперь не ругается? – говорю я.

– Он намеревался нанести вам физический ущерб.

– Горшки, что ли, бросал? – уточнил я.

– Ну да, цветочные горшки.

– Он свои собственные горшки бросал.

– А если бы в вас угодил? – ухмыльнулся офицер.

– Значит, такой я неуклюжий. Он еще и попугаем в меня запустил.

Полицейский, доставивший нас, подтвердил:

– Прямо с клеткой, господин капитан.

Офицер захохотал, полицейский тоже, а потом добавил:

– Попугай-то издох, ваше благородие.

Привели моего соседа. Офицер, который, видно, хотел побыстрей отделаться от нас, бодро начал:

– Итак, этот господин не имеет к вам никаких претензий…

Но его слова прервал яростный вопль:

– Не имеет претензий?! Еще бы у него были претензии! Не имеет претензий!… Да вы понимаете, господин капитан, что говорите? Понимаете, на чью сторону встали?

Он замолчал в ожидании ответа. Потом заговорил снова:

– Возможно, вам известно… Конечно, должно быть известно. В нашей полиции люди осведомленные… У вас обязательно должны быть сведения. Вы-то знаете, это я не знаю.

Он замолчал, тяжело дыша, не сводя с нас глаз.

На офицера все это не произвело ни малейшего впечатления. Он немного подождал, наверно, чтобы дать мужчине успокоиться. Но тот, передохнув, снова принялся за свое. Сначала все лицо его сморщилось, в глазах отразилось страдание, он несколько раз покачал головой, опустился на стул и зачастил:

– Насилие, тирания, гнет, произвол, бандитизм, несправедливость, дискриминация…

Его голос все больше слабел, слова становились все непонятнее, и вдруг он вскочил и заорал:

– Почтеннейший, дорогой мой, так не поступают, не полагается так! Где справедливость? Вы спросите у этого типа, у этой подозрительной личности, чем он живет, что делает?! Скажите ему: «Где твоя честь, твое достоинство? Кто тебя воспитал такого?» Да спросите его, спросите!

Я прямо онемел: при чем тут гнет и насилие и прочие высокие слова? И какое отношение все эти «смелые разоблачения» имеют ко мне? Я же только пел, да и то до двенадцати и в собственной квартире. А он против моего пения и смеха восстание поднял – начал горшками кидаться, три штуки швырнул, а потом запустил в меня несчастным попугаем.

– А как же донесение постового? – спросил офицер. – Или вы…

Сосед перебил его, тихо пробормотав:

– Нет, уважаемый, нет, дорогой мой, нет… – Он провел ладонью по лицу, прижал пальцы к виску. – Нет, я не имею никакого отношения к этому человеку. Этот господин – баловень судьбы. У него нет недостатков. Он о них и не ведает. Он поднимается на заре, делает гимнастику. С милем [1] упражняется. Эти-то звуки всегда и будят меня. Если даже однажды утром он не встанет в положенный час, я все равно проснусь по привычке. Я точно знаю – он с милем упражняется! – Его голос окреп. – Выходит на балкон, пружину растягивает, гири поднимает. Целый час старается. За дыханием следит: вдох – выдох. – Он повернулся ко мне и злорадно спросил: – У тебя что, стадион в квартире? – и снова обратился к офицеру: – Затем возвращается в комнату – пришло время водных процедур. Пустит вовсю воду в ванной – только стены дрожат. – И вдруг, ни к кому не обращаясь, посетовал: – Ну зачем человеку столько крутиться да вертеться, чтобы пот прошибал? – Потом снова повернулся к офицеру: – А уж как залезет в ванну, по целому часу вода плещет и хлюпает. А дальше что? Господин желает слегка позавтракать. Гудит соковыжималка, тянет запахом яичницы, какао, пшеничной каши, корицы, имбиря, копченой свинины. Да что тут говорить… Все теперь знают, от чего рак начинается. Когда господин изволит сесть за завтрак, мне уже пора уходить. Возвращаюсь под вечер – весь дом гудит. По радио новости передают – нет, ему надо пластинки крутить! А что за музыка! Не музыка, а одно название! Или европейскую заводит, сплошной рев и вой, или иранскую, песни Гамар. Эта Гамар уже померла давным-давно, а он все слушает, как она воркует. То Гамар поставит, то Делькяш. Ты мне скажи, Бога ради, разве у Делькяш голос?! Хоть бы раз послушал Вигяна, Джабали или Бану Шапури, Раджа Капура… Нет, всегда Гамар или Делькяш… или еще симфонии. Ей-Богу, симфонии всякие! Ты ведь иранец, на кой тебе эти симфонии? Ни к чему они. Ну а потом приходит его подружка.

1

Миль – особый шест для занятий иранскими национальными видами спорта.